Кавказский пленник

 
 Повесть 

 ПОСВЯЩЕНИЕ 

 Н. Н. Раевскому 

 Прими с улыбкою, мой друг, 
 Свободной музы приношенье: 
 Тебе я посвятил, изгнанной лиры пенье 
 И вдохновенный свой досуг. 
 Когда я погибал, безвинный, безотрадный, 
 И шепот клеветы внимал со всех сторон, 
 Когда кинжал измены хладный, 
 Когда любви тяжелый сон 
 Меня терзали и мертвили, 
 Я близ тебя еще спокойство находил; 
 Я сердцем отдыхал - друг друга мы любили: 
 И бури надо мной свирепость утомили, 
 Я в мирной пристани богов благословил. 

 Во дни печальные разлуки 
 Мои задумчивые звуки 
 Напоминали мне Кавказ, 
 Где пасмурный Бешту {1} пустынник величавый, 
 Аулов {2} и полей властитель пятиглавый, 
 Был новый для меня Парнас. 
 Забуду ли его кремнистые вершины, 
 Гремучие ключи, увядшие равнины, 
 Пустыни знойные, края, где ты со мной 
 Делил души младые впечатленья; 
 Где рыскает в горах воинственный разбой, 
 И дикий гений вдохновенья 
 Таится в тишине глухой? 
 Ты здесь найдешь воспоминанья, 
 Быть может, милых сердцу дней, 
 Противуречия страстей, 
 Мечты знакомые, знакомые страданья 
 И тайный глас души моей. 

 Мы в жизни розно шли: в объятиях покоя 
 Едва, едва расцвел и вслед отца-героя 
 В поля кровавые, под тучи вражьих стрел, 
 Младенец избранный, ты гордо полетел. 
 Отечество тебя ласкало с умиленьем, 
 Как жертву милую, как верный свет надежд. 
 Я рано скорбь узнал, постигнут был гоненьем; 
 Я жертва клеветы и мстительных невежд; 
 Но сердце укрепив свободой и терпеньем, 
 Я ждал беспечно лучших дней; 
 И счастие моих друзей 
 Мне было сладким утешеньем. 

	
	
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 


 В ауле, на своих порогах, 
 Черкесы праздные сидят. 
 Сыны Кавказа говорят 
 О бранных, гибельных тревогах, 
 О красоте своих коней, 
 О наслажденьях дикой неги; 
 Воспоминают прежних дней 
 Неотразимые набеги, 
 Обманы хитрых узденей,{3} 
 Удары шашек {4} их жестоких, 
 И меткость неизбежных стрел, 
 И пепел разоренных сел, 
 И ласки пленниц чернооких. 

 Текут беседы в тишине; 
 Луна плывет в ночном тумане; 
 И вдруг пред ними на коне 
 Черкес. Он быстро на аркане 
 Младого пленника влачил. 
 "Вот русский!" - хищник возопил. 
 Аул на крик его сбежался 
 Ожесточенною толпой; 
 Но пленник хладный и немой, 
 С обезображенной главой, 
 Как труп, недвижим оставался. 
 Лица врагов не видит он, 
 Угроз и криков он не слышит; 
 Над ним летает смертный сон 
 И холодом тлетворным дышит. 

 И долго пленник молодой 
 Лежал в забвении тяжелом. 
 Уж полдень над его главой 
 Пылал в сиянии веселом; 
 И жизни дух проснулся в нем, 
 Невнятный стон в устах раздался; 
 Согретый солнечным лучом, 
 Несчастный тихо приподнялся; 
 Кругом обводит слабый взор... 
 И видит: неприступных гор 
 Над ним воздвигнулась громада. 
 Гнездо разбойничьих племен, 
 Черкесской вольности ограда. 
 Воспомнил юноша свой плен, 
 Как сна ужасного тревоги, 
 И слышит: загремели вдруг 
 Его закованные ноги... 
 Все, все сказал ужасный звук; 
 Затмилась перед ним природа. 
 Прости, священная свобода! 
 Он раб. 
 За саклями {5} лежит 
 Он у колючего забора. 
 Черкесы в поле, нет надзора, 
 В пустом ауле все молчит. 
 Пред ним пустынные равнины 
 Лежат зеленой пеленой; 
 Там холмов тянутся грядой 
 Однообразные вершины; 
 Меж них уединенный путь 
 В дали теряется угрюмой: 
 И пленника младого грудь 
 Тяжелой взволновалась думой... 

 В Россию дальний путь ведет, 
 В страну, где пламенную младость 
 Он гордо начал без забот; 
 Где первую познал он радость, 
 Где много милого любил, 
 Где обнял грозное страданье, 
 Где бурной жизнью погубил 
 Надежду, радость и желанье, 
 И лучших дней воспоминанье 
 В увядшем сердце заключил. 

 Людей и свет изведал он, 
 И знал неверной жизни цену. 
 В сердцах друзей нашед измену, 
 В мечтах любви безумный сон, 
 Наскуча жертвой быть привычной 
 Давно презренной суеты, 
 И неприязни двуязычной, 
 И простодушной клеветы, 
 Отступник света, друг природы, 
 Покинул он родной предел 
 И в край далекий полетел 
 С веселым призраком свободы. 

 Свобода! он одной тебя 
 Еще искал в пустынном мире. 
 Страстями чувства истребя, 
 Охолодев к мечтам и к лире, 
 С волненьем песни он внимал, 
 Одушевленные тобою, 
 И с верой, пламенной мольбою 
 Твой гордый идол обнимал. 

 Свершилось... целью упованья 
 Не зрит он в мире ничего. 
 И вы, последние мечтанья, 
 И вы сокрылись от него. 
 Он раб. Склонясь главой на камень, 
 Он ждет, чтоб с сумрачной зарей 
 Погас печальной жизни пламень, 
 И жаждет сени гробовой. 

 Уж меркнет солнце за горами; 
 Вдали раздался шумный гул; 
 С полей народ идет в аул, 
 Сверкая светлыми косами. 
 Пришли; в домах зажглись огни, 
 И постепенно шум нестройный 
 Умолкнул; все в ночной тени 
 Объято негою спокойной; 
 Вдали сверкает горный ключ, 
 Сбегая с каменной стремнины; 
 Оделись пеленою туч 
 Кавказа спящие вершины... 
 Но кто, в сиянии луны, 
 Среди глубокой тишины 
 Идет, украдкою ступая? 
 Очнулся русский. Перед ним, 
 С приветом нежным и немым, 
 Стоит черкешенка младая. 
 На деву молча смотрит он 
 И мыслит: это лживый сон, 
 Усталых чувств игра пустая. 
 Луною чуть озарена, 
 С улыбкой жалости отрадной 
 Колена преклонив, она 
 К его устам кумыс {6} прохладный 
 Подносит тихою рукой. 
 Но он забыл сосуд целебный; 
 Он ловит жадною душой 
 Приятной речи звук волшебный 
 И взоры девы молодой. 
 Он чуждых слов не понимает; 
 Но взор умильный, жар ланит, 
 Но голос нежный говорит: 
 Живи! и пленник оживает. 
 И он, собрав остаток сил, 
 Веленью милому покорный, 
 Привстал - и чашей благотворной 
 Томленье жажды утолил. 
 Потом на камень вновь склонился 
 Отягощенною главой, 
 Но все к черкешенке младой 
 Угасший взор его стремился. 
 И долго, долго перед ним 
 Она, задумчива, сидела; 
 Как бы участием немым 
 Утешить пленника хотела; 
 Уста невольно каждый час 
 С начатой речью открывались; 
 Она вздыхала, и не раз 
 Слезами очи наполнялись. 

 За днями дни прошли как тень. 
 В горах, окованный, у стада 
 Проводит пленник каждый день. 
 Пещеры влажная прохлада 
 Его скрывает в летний зной; 
 Когда же рог луны сребристой 
 Блеснет за мрачною горой, 
 Черкешенка, тропой тенистой, 
 Приносит пленнику вино, 
 Кумыс, и ульев сот душистый, 
 И белоснежное пшено; 
 С ним тайный ужин разделяет; 
 На нем покоит нежный взор; 
 С неясной речию сливает 
 Очей и знаков разговор; 
 Поет ему и песни гор, 
 И песни Грузии счастливой {7}, 
 И памяти нетерпеливой 
 Передает язык чужой. 
 Впервые девственной душой 
 Она любила, знала счастье, 
 Но русский жизни молодой 
 Давно утратил сладострастье. 
 Не мог он сердцем отвечать 
 Любви младенческой, открытой - 
 Быть может, сон любви забытой 
 Боялся он воспоминать. 

 Не вдруг увянет наша младость, 
 Не вдруг восторги бросят нас, 
 И неожиданную радость 
 Еще обнимем мы не раз: 
 Но вы, живые впечатленья, 
 Первоначальная любовь, 
 Небесный пламень упоенья, 
 Не прилетаете вы вновь. 

 Казалось, пленник безнадежный 
 К унылой жизни привыкал. 
 Тоску неволи, жар мятежный 
 В душе глубоко он скрывал. 
 Влачася меж угрюмых скал, 
 В час ранней, утренней прохлады, 
 Вперял он любопытный взор 
 На отдаленные громады 
 Седых, румяных, синих гор. 
 Великолепные картины! 
 Престолы вечные снегов, 
 Очам казались их вершины 
 Недвижной цепью облаков, 
 И в их кругу колосс двуглавый, 
 В венце блистая ледяном, 
 Эльбрус огромный, величавый, 
 Белел на небе голубом. {8} 
 Когда, с глухим сливаясь гулом, 
 Предтеча бури, гром гремел, 
 Как часто пленник над аулом 
 Недвижим на горе сидел! 
 У ног его дымились тучи, 
 В степи взвивался прах летучий; 
 Уже приюта между скал 
 Елень испуганный искал; 
 Орлы с утесов подымались 
 И в небесах перекликались; 
 Шум табунов, мычанье стад 
 Уж гласом бури заглушались... 
 И вдруг на долы дождь и град 
 Из туч сквозь молний извергались; 
 Волнами роя крутизны, 
 Сдвигая камни вековые, 
 Текли потоки дождевые - 
 А пленник, с горной вышины, 
 Один, за тучей громовою, 
 Возврата солнечного ждал, 
 Недосягаемый грозою, 
 И бури немощному вою 
 С какой-то радостью внимал. 

 Но европейца все вниманье 
 Народ сей чудный привлекал. 
 Меж горцев пленник наблюдал 
 Их веру, нравы, воспитанье, 
 Любил их жизни простоту, 
 Гостеприимство, жажду брани, 
 Движений вольных быстроту, 
 И легкость ног, и силу длани; 
 Смотрел по целым он часам, 
 Как иногда черкес проворный, 
 Широкой степью, по горам, 
 В косматой шапке, в бурке черной, 
 К луке склонясь, на стремена 
 Ногою стройной опираясь, 
 Летал по воле скакуна, 
 К войне заране приучаясь. 
 Он любовался красотой 
 Одежды бранной и простой. 
 Черкес оружием обвешен; 
 Он им гордится, им утешен; 
 На нем броня, пищаль, колчан, 
 Кубанский лук, кинжал, аркан 
 И шашка, вечная подруга 
 Его трудов, его досуга. 
 Ничто его не тяготит, 
 Ничто не брякнет; пеший, конный - 
 Все тот же он; все тот же вид 
 Непобедимый, непреклонный. 
 Гроза беспечных казаков, 
 Его богатство - конь ретивый, 
 Питомец горских табунов, 
 Товарищ верный, терпеливый. 
 В пещере иль в траве глухой 
 Коварный хищник с ним таится 
 И вдруг, внезапною стрелой, 
 Завидя путника, стремится; 
 В одно мгновенье верный бой 
 Решит удар его могучий, 
 И странника в ущелья гор 
 Уже влечет аркан летучий. 
 Стремится конь во весь опор, 
 Исполнен огненной отваги; 
 Все путь ему: болото, бор, 
 Кусты, утесы и овраги; 
 Кровавый след за ним бежит, 
 В пустыне топот раздается; 
 Седой поток пред ним шумит - 
 Он в глубь кипящую несется; 
 И путник, брошенный ко дну, 
 Глотает мутную волну, 
 Изнемогая, смерти просит 
 И зрит ее перед собой... 
 Но мощный конь его стрелой 
 На берег пенистый выносит. 

 Иль ухватив рогатый пень, 
 В реку низверженный грозою, 
 Когда на холмах пеленою 
 Лежит безлунной ночи тень, 
 Черкес на корни вековые, 
 На ветви вешает кругом 
 Свои доспехи боевые, 
 Щит, бурку, панцырь и шелом, 
 Колчан и лук - и в быстры волны 
 За ним бросается потом, 
 Неутомимый и безмолвный. 
 Глухая ночь. Река ревет; 
 Могучий ток его несет 
 Вдоль берегов уединенных, 
 Где на курганах возвышенных, 
 Склонясь на копья, казаки 
 Глядят на темный бег реки - 
 И мимо их, во мгле чернея, 
 Плывет оружие злодея... 
 О чем ты думаешь, казак? 
 Воспоминаешь прежни битвы, 
 На смертном поле свой бивак, 
 Полков хвалебные молитвы 
 И родину?... Коварный сон! 
 Простите, вольные станицы, 
 И дом отцов, и тихой Дон, 
 Война и красные девицы! 
 К брегам причалил тайный враг, 
 Стрела выходит из колчана - 
 Взвилась - и падает казак 
 С окровавленного кургана. 

 Когда же с мирною семьей 
 Черкес в отеческом жилище 
 Сидит ненастною порой, 
 И тлеют угли в пепелище; 
 И, спрянув с верного коня, 
 В горах пустынных запоздалый, 
 К нему войдет пришлец усталый 
 И робко сядет у огня, - 
 Тогда хозяин благосклонный 
 С приветом, ласково, встает 
 И гостю в чаше благовонной 
 Чихирь {9} отрадный подает. 
 Под влажной буркой, в сакле дымной, 
 Вкушает путник мирный сон, 
 И утром оставляет он 
 Ночлега кров гостеприимный {10}. 

 Бывало, в светлый Баиран {11} 
 Сберутся юноши толпою; 
 Игра сменяется игрою. 
 То, полный разобрав колчан, 
 Они крылатыми стрелами 
 Пронзают в облаках орлов; 
 То с высоты крутых холмов 
 Нетерпеливыми рядами, 
 При данном знаке, вдруг падут, 
 Как лани землю поражают, 
 Равнину пылью покрывают 
 И с дружным топотом бегут. 

 Но скучен мир однообразный 
 Сердцам, рожденным для войны, 
 И часто игры воли праздной 
 Игрой жестокой смущены. 
 Нередко шашки грозно блещут 
 В безумной резвости пиров, 
 И в прах летят главы рабов, 
 И в радости младенцы плещут. 

 Но русский равнодушно зрел 
 Сии кровавые забавы. 
 Любил он прежде игры славы 
 И жаждой гибели горел. 
 Невольник чести беспощадной, 
 Вблизи видал он свой конец, 
 На поединках твердый, хладный, 
 Встречая гибельный свинец. 
 Быть может, в думу погруженный, 
 Он время то воспоминал, 
 Когда, друзьями окруженный, 
 Он с ними шумно пировал... 
 Жалел ли он о днях минувших, 
 О днях, надежду обманувших, 
 Иль, любопытный, созерцал 
 Суровой простоты забавы 
 И дикого народа нравы 
 В сем верном зеркале читал - 
 Таил в молчанье он глубоком 
 Движенья сердца своего, 
 И на челе его высоком 
 Не изменялось ничего; 
 Беспечной смелости его 
 Черкесы грозные дивились, 
 Щадили век его младой 
 И шепотом между собой 
 Своей добычею гордились. 



ЧАСТЬ ВТОРАЯ 


 Ты их узнала, дева гор, 
 Восторги сердца, жизни сладость; 
 Твой огненный, невинный взор 
 Высказывал любовь и радость. 
 Когда твой друг во тьме ночной 
 Тебя лобзал немым лобзаньем, 
 Сгорая негой и желаньем, 
 Ты забывала мир земной, 
 Ты говорила: "Пленник милый, 
 Развесели свой взор унылый, 
 Склонись главой ко мне на грудь, 
 Свободу, родину забудь. 
 Скрываться рада я в пустыне 
 С тобою, царь души моей! 
 Люби меня; никто доныне 
 Не целовал моих очей; 
 К моей постеле одинокой 
 Черкес младой и черноокой 
 Не крался в тишине ночной; 
 Слыву я девою жестокой, 
 Неумолимой красотой. 
 Я знаю жребий мне готовый: 
 Меня отец и брат суровый 
 Немилому продать хотят 
 В чужой аул ценою злата; 
 Но умолю отца и брата, 
 Не то - найду кинжал иль яд. 
 Непостижимой, чудной силой 
 К тебе я вся привлечена; 
 Люблю тебя, невольник милый, 
 Душа тобой упоена..." 

 Но он с безмолвным сожаленьем 
 На деву страстную взирал 
 И, полный тяжким размышленьем, 
 Словам любви ее внимал. 

 Он забывался. В нем теснились 
 Воспоминанья прошлых дней, 
 И даже слезы из очей 
 Однажды градом покатились. 
 Лежала в сердце, как свинец, 
 Тоска любви без упованья. 
 Пред юной девой наконец 
 Он излиял свои страданья: 

 "Забудь меня: твоей любви, 
 Твоих восторгов я не стою. 
 Бесценных дней не трать со мною; 
 Другого юношу зови. 
 Его любовь тебе заменит 
 Моей души печальный хлад; 
 Он будет верен, он оценит 
 Твою красу, твой милый взгляд, 
 И жар младенческих лобзаний, 
 И нежность пламенных речей; 
 Без упоенья, без желаний 
 Я вяну жертвою страстей. 
 Ты видишь след любви несчастной, 
 Душевной бури след ужасный; 
 Оставь меня; но пожалей 
 О скорбной участи моей! 
 Несчастный друг, зачем не прежде 
 Явилась ты моим очам, 
 В те дни, как верил я надежде 
 И упоительным мечтам! 
 Но поздно: умер я для счастья, 
 Надежды призрак улетел; 
 Твой друг отвык от сладострастья, 
 Для нежных чувств окаменел... 

 Как тяжко мертвыми устами 
 Живым лобзаньям отвечать 
 И очи, полные слезами, 
 Улыбкой хладною встречать! 
 Измучась ревностью напрасной, 
 Уснув бесчувственной душой, 
 В объятиях подруги страстной 
 Как тяжко мыслить о другой!.. 

 Когда так медленно, так нежно 
 Ты пьешь лобзания мои, 
 И для тебя часы любви 
 Проходят быстро, безмятежно; 
 Снедая слезы в тишине, 
 Тогда рассеянный, унылый 
 Перед собою, как во сне, 
 Я вижу образ вечно милый; 
 Его зову, к нему стремлюсь, 
 Молчу, не вижу, не внимаю; 
 Тебе в забвенье предаюсь 
 И тайный призрак обнимаю. 
 Об нем в пустыне слезы лью; 
 Повсюду он со мною бродит 
 И мрачную тоску наводит 
 На душу сирую мою. 

 Оставь же мне мои железы, 
 Уединенные мечты, 
 Воспоминанья, грусть и слезы: 
 Их разделить не можешь ты. 
 Ты сердца слышала признанье; 
 Прости... дай руку - на прощанье. 
 Не долго женскую любовь 
 Печалит хладная разлука: 
 Пройдет любовь, настанет скука, 
 Красавица полюбит вновь". 

 Раскрыв уста, без слез рыдая, 
 Сидела дева молодая. 
 Туманный, неподвижный взор 
 Безмолвный выражал укор; 
 Бледна как тень, она дрожала: 
 В руках любовника лежала 
 Ее холодная рука; 
 И наконец любви тоска 
 В печальной речи излилася: 

 "Ах, русский, русский, для чего, 
 Не зная сердца твоего, 
 Тебе навек я предалася! 
 Не долго на груди твоей 
 В забвенье дева отдыхала; 
 Не много радостных ночей 
 Судьба на долю ей послала! 
 Придут ли вновь когда-нибудь? 
 Ужель навек погибла радость?.. 
 Ты мог бы, пленник, обмануть 
 Мою неопытную младость, 
 Хотя б из жалости одной, 
 Молчаньем, ласкою притворной; 
 Я услаждала б жребий твой 
 Заботой нежной и покорной; 
 Я стерегла б минуты сна, 
 Покой тоскующего друга; 
 Ты не хотел... Но кто ж она, 
 Твоя прекрасная подруга? 
 Ты любишь, русский? ты любим?. 
 Понятны мне твои страданья... 
 Прости ж и ты мои рыданья, 
 Не смейся горестям моим". 

 Умолкла. Слезы и стенанья 
 Стеснили бедной девы грудь. 
 Уста без слов роптали пени. 
 Без чувств, обняв его колени, 
 Она едва могла дохнуть. 
 И пленник, тихою рукою 
 Подняв несчастную, сказал: 
 "Не плачь: и я гоним судьбою, 
 И муки сердца испытал. 
 Нет, я не знал любви взаимной, 
 Любил один, страдал один; 
 И гасну я, как пламень дымный, 
 Забытый средь пустых долин; 
 Умру вдали брегов желанных; 
 Мне будет гробом эта степь; 
 Здесь на костях моих изгнанных 
 Заржавит тягостная цепь..." 

 Светила ночи затмевались; 
 В дали прозрачной означались 
 Громады светлоснежных гор; 
 Главу склонив, потупя взор, 
 Они в безмолвии расстались. 

 Унылый пленник с этих пор 
 Один окрест аула бродит. 
 Заря на знойный небосклон 
 За днями новы дни возводит; 
 За ночью ночь вослед уходит; 
 Вотще свободы жаждет он. 
 Мелькнет ли серна меж кустами, 
 Проскачет ли во мгле сайгак, - 
 Он, вспыхнув, загремит цепями, 
 Он ждет, не крадется ль казак, 
 Ночной аулов разоритель, 
 Рабов отважный избавитель. 
 Зовет... но все кругом молчит; 
 Лишь волны плещутся, бушуя, 
 И человека зверь почуя, 
 В пустыню темную бежит. 

 Однажды слышит русский пленный, 
 В горах раздался клик военный: 
 "В табун, в табун!" Бегут, шумят; 
 Уздечки медные гремят, 
 Чернеют бурки, блещут брони, 
 Кипят оседланные кони, 
 К набегу весь аул готов, 
 И дикие питомцы брани 
 Рекою хлынули с холмов 
 И скачут по брегам Кубани 
 Сбирать насильственные дани. 

 Утих аул; на солнце спят 
 У саклей псы сторожевые. 
 Младенцы смуглые, нагие 
 В свободной резвости шумят; 
 Их прадеды в кругу сидят, 
 Из трубок дым, виясь, синеет. 
 Они безмолвно юных дев 
 Знакомый слушают припев, 
 И старцев сердце молодеет. 


ЧЕРКЕССКАЯ ПЕСНЯ 


1 

 В реке бежит гремучий вал; 
 В горах безмолвие ночное; 
 Казак усталый задремал, 
 Склонясь на копие стальное. 
 Не спи, казак: во тьме ночной 
 Чеченец ходит за рекой. 

 2 

 Казак плывет на челноке, 
 Влача по дну речному сети. 
 Казак, утонешь ты в реке, 
 Как тонут маленькие дети, 
 Купаясь жаркою порой: 
 Чеченец ходит за рекой. 

 3 

 На берегу заветных вод 
 Цветут богатые станицы; 
 Веселый пляшет хоровод. 
 Бегите, русские певицы, 
 Спешите, красные, домой: 
 Чеченец ходит за рекой. 

 Так пели девы. Сев на бреге, 
 Мечтает русский о побеге; 
 Но цепь невольника тяжка, 
 Быстра глубокая река... 
 Меж тем, померкнув, степь уснула, 
 Вершины скал омрачены. 
 По белым хижинам аула 
 Мелькает бледный свет луны; 
 Елени дремлют над водами, 
 Умолкнул поздний крик орлов, 
 И глухо вторится горами 
 Далекий топот табунов. 

 Тогда кого-то слышно стало, 
 Мелькнуло девы покрывало, 
 И вот - печальна и бледна 
 К нему приближилась она. 
 Уста прекрасной ищут речи; 
 Глаза исполнены тоской, 
 И черной падают волной 
 Ее власы на грудь и плечи. 
 В одной руке блестит пила, 
 В другой кинжал ее булатный; 
 Казалось, будто дева шла 
 На тайный бой, на подвиг ратный. 

 На пленника возведши взор, 
 "Беги, - сказала дева гор, - 
 Нигде черкес тебя не встретит. 
 Спеши; не трать ночных часов; 
 Возьми кинжал: твоих следов 
 Никто во мраке не заметит". 

 Пилу дрожащей взяв рукой, 
 К его ногам она склонилась: 
 Визжит железо под пилой, 
 Слеза невольная скатилась - 
 И цепь распалась и гремит. 
 "Ты волен, - дева говорит, - 
 Беги!" Но взгляд ее безумный 
 Любви порыв изобразил. 
 Она страдала. Ветер шумный, 
 Свистя, покров ее клубил. 
 "О друг мой! - русский возопил, - 
 Я твой навек, я твой до гроба. 
 Ужасный край оставим оба, 
 Беги со мной..." - "Нет, русский, нет! 
 Она исчезла, жизни сладость; 
 Я знала все, я знала радость, 
 И все прошло, пропал и след. 
 Возможно ль? ты любил другую!.. 
 Найди ее, люби ее; 
 О чем же я еще тоскую? 
 О чем уныние мое?.. 
 Прости! любви благословенья 
 С тобою будут каждый час. 
 Прости - забудь мои мученья, 
 Дай руку мне... в последний раз". 

 К черкешенке простер он руки, 
 Воскресшим сердцем к ней летел, 
 И долгий поцелуй разлуки 
 Союз любви запечатлел. 
 Рука с рукой, унынья полны, 
 Сошли ко брегу в тишине - 
 И русский в шумной глубине 
 Уже плывет и пенит волны, 
 Уже противных скал достиг, 
 Уже хватается за них... 
 Вдруг волны глухо зашумели, 
 И слышен отдаленный стон... 
 На дикой брег выходит он, 
 Глядит назад, брега яснели 
 И, опененные, белели; 
 Но нет черкешенки младой 
 Ни у брегов, ни под горой... 
 Все мертво... на брегах уснувших 
 Лишь ветра слышен легкой звук, 
 И при луне в водах плеснувших 
 Струистый исчезает круг. 

 Все понял он. Прощальным взором 
 Объемлет он в последний раз 
 Пустой аул с его забором, 
 Поля, где, пленный, стадо пас, 
 Стремнины, где влачил оковы, 
 Ручей, где в полдень отдыхал, 
 Когда в горах черкес суровый 
 Свободы песню запевал. 

 Редел на небе мрак глубокий, 
 Ложился день на темный дол, 
 Взошла заря. Тропой далекой 
 Освобожденный пленник шел; 
 И перед ним уже в туманах 
 Сверкали русские штыки, 
 И окликались на курганах 
 Сторожевые казаки. 



 ЭПИЛОГ 


 Так Муза, легкой друг Мечты, 
 К пределам Азии летала 
 И для венка себе срывала 
 Кавказа дикие цветы. 
 Ее пленял наряд суровый 
 Племен, возросших на войне, 
 И часто в сей одежде новой 
 Волшебница являлась мне; 
 Вокруг аулов опустелых 
 Одна бродила по скалам, 
 И к песням дев осиротелых 
 Она прислушивалась там; 
 Любила бранные станицы, 
 Тревоги смелых казаков, 
 Курганы, тихие гробницы, 
 И шум, и ржанье табунов. 
 Богиня песен и рассказа, 
 Воспоминания полна, 
 Быть может, повторит она 
 Преданья грозного Кавказа; 
 Расскажет повесть дальних стран, 
 Мстислава {12} древний поединок, 
 Измены, гибель россиян 
 На лоне мстительных грузинок; 
 И воспою тот славный час, 
 Когда, почуя бой кровавый, 
 На негодующий Кавказ 
 Подъялся наш орел двуглавый; 
 Когда на Тереке седом 
 Впервые грянул битвы гром 
 И грохот русских барабанов, 
 И в сече, с дерзостным челом, 
 Явился пылкий Цицианов; 
 Тебя я воспою, герой, 
 О Котляревский, бич Кавказа! 
 Куда ни мчался ты грозой - 
 Твой ход, как черная зараза, 
 Губил, ничтожил племена... 
 Ты днесь покинул саблю мести, 
 Тебя не радует война; 
 Скучая миром, в язвах чести, 
 Вкушаешь праздный ты покой 
 И тишину домашних долов... 
 Но се - Восток подъемлет вой!.. 
 Поникни снежною главой, 
 Смирись, Кавказ: идет Ермолов! 

 И смолкнул ярый крик войны: 
 Все русскому мечу подвластно. 
 Кавказа гордые сыны, 
 Сражались, гибли вы ужасно; 
 Но не спасла вас наша кровь, 
 Ни очарованные брони, 
 Ни горы, ни лихие кони, 
 Ни дикой вольности любовь! 
 Подобно племени Батыя, 
 Изменит прадедам Кавказ, 
 Забудет алчной брани глас, 
 Оставит стрелы боевые. 
 К ущельям, где гнездились вы, 
 Подъедет путник без боязни, 
 И возвестят о вашей казни 
 Преданья темные молвы. 


О юный вождь, сверша походы, 
 Прошел ты с воинством Кавказ, 
 Зрел ужасы, красы природы: 
 Как с ребр там страшных гор лиясь, 
 Ревут в мрак бездн сердиты реки; 
 Как с чел их с грохотом снега 
 Падут, лежавши целы веки; 
 Как серны, вниз склонив рога, 
 Зрят в мгле спокойно под собою 
 Рожденье молний и громов. 

Ты зрел, как ясною порою 
 Там солнечны лучи, средь льдов, 
 Средь вод, играя, отражаясь, 
 Великолепный кажут вид; 
 Как, в разноцветных рассеваясь 
 Там брызгах, тонкий дождь горит; 
 Как глыба там сизо-янтарна, 
 Навесясь, смотрит в темный бор; 
 А там заря златобагряна 
 Сквозь лес увеселяет взор. 

 Жуковский,всвоемпосланиикг-нуВоейкову, также посвящает несколько 
 прелестных стихов описанию Кавказа: 

 Ты зрел, как Терек в быстром беге 
 Меж виноградников шумел, 
 Где, часто притаясь на бреге, 
 Чеченец иль черкес сидел 
 Под буркой, с гибельным арканом; 
 И вдалеке перед тобой, 
 Одеты голубым туманом, 
 Гора вздымалась над горой, 
 И в сонме их гигант седой, 
 Как туча, Эльборус двуглавый, 
 Ужасною и величавой 
 Там все блистает красотой: 
 Утесов мшистые громады, 
 Бегущи с ревом водопады 
 Во мрак пучин с гранитных скал; 
 Леса, которых сна от века 
 Ни стук секир, ни человека 
 Веселый глас не возмущал, 
 В которых сумрачные сени 
 Еще луч дневный не проник, 
 Где изредка одни елени, 
 Орла послышав грозный крик, 
 Теснясь в толпу, шумят ветвями, 
 И козы легкими ногами 
 Перебегают по скалам. 
 Там все является очам 
 Великолепие творенья! 
 Но там - среди уединенья 
 Долин, таящихся в горах, - 
 Гнездятся и балкар, и бах, 
 И абазех, и камуцинец, 
 И карбулак, и албазинец, 
 И чечереец, и шапсук; 
 Пищаль, кольчуга, сабля, лук 
 И конь - соратник быстроногий - 
 Их и сокровища и боги; 
 Как серны скачут по горам, 
 Бросают смерть из-за утеса; 
 Или по топким берегам, 
 В траве высокой, в чаще леса 
 Рассыпавшись, добычи ждут; 
 Скалы свободы их приют. 
 Но дни в аулах их бредут 
 На костылях угрюмой лени: 
 Там жизнь их - сон; стеснясь в кружок 
 И в братский с табаком горшок 
 Вонзивши чубуки, как тени 
 В дыму клубящемся сидят 
 И об убийствах говорят, 
 Иль хвалят меткие пищали, 
 Из коих деды их стреляли; 
 Иль сабли на кремнях острят, 
 Готовясь на убийства новы. 

 1821-1822