Капитанская дочка

 Береги честь смолоду. 

Пословица. 

Глава I 

 СЕРЖАНТ ГВАРДИИ 


- Был бы гвардии он завтра ж капитан. 
- Того не надобно; пусть в армии послужит. 
- Изрядно сказано! пускай его потужит... 
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 
Да кто его отец? 

Княжнин. 


Отец мой Андрей Петрович Гринев вмолодостисвоейслужилприграфе 
 Минихе и вышел в отставку премьер-майором в 17.. году. С тех поржилонв 
 своей Симбирской деревне, где и женился надевицеАвдотьеВасильевнеЮ., 
 дочери бедного тамошнего дворянина. Нас было девять человек детей.Всемои 
 братья и сестры умерли во младенчестве. 
Матушка была еще мною брюхата, как уже я был записан в Семеновский полк 
 сержантом, по милости майора гвардии князя В., близкого нашего родственника. 
 Если бы паче всякого чаяния матушка родила дочь, то батюшка объявил быкуда 
 следовало о смерти неявившегося сержанта, иделотембыикончилось.Я 
 считался в отпуску доокончаниянаук.Втовремявоспитывалисьмыне 
 по-нонешнему. Спятилетнеговозрастаотданябылнарукистремянному 
 Савельичу, за трезвое поведение пожалованному мне в дядьки. Под его надзором 
 на двенадцатом году выучился я русской грамоте и мог очень здравосудитьо 
 свойствах борзого кобеля. В это время батюшка нанял для меня француза, мосье 
 Бопре,котороговыписалиизМосквывместесгодовымзапасомвинаи 
 прованского масла. Приезд его сильно не понравился Савельичу. "Слава богу, - 
 ворчал он про себя, - кажется, дитяумыт,причесан,накормлен.Кудакак 
 нужно тратить лишние деньги и нанимать мусье, как будтоисвоихлюдейне 
 стало!" 
Бопре в отечестве своем был парикмахером,потомвПруссиисолдатом, 
 потом приехал в Россию pour etre outchitel {1}, неоченьпонимаязначение 
 этого слова. Он был добрый малый, но ветрен и беспутен до крайности. Главною 
 его слабостию была страсть к прекрасномуполу;нередкозасвоинежности 
 получал он толчки, от которых охал по целым суткам. К тому же не был он(по 
 его выражению) и врагом бутылки, т. е.(говоряпо-русски)любилхлебнуть 
 лишнее. Но как вино подавалось у нас только заобедом,итопорюмочке, 
 причем учителя обыкновенно и обносили, то мой Бопреоченьскоропривыкк 
 русской настойке и даже стал предпочитать ее винам своего отечества, какне 
 в пример более полезную для желудка. Мы тотчас поладили, и хотя по контракту 
 обязан он был учить меня по-французски, по-немецкиивсемнаукам,ноон 
 предпочел наскоро выучиться от меня кое-как болтатьпо-русски,-ипотом 
 каждый из нас занимался уже своимделом.Мыжилидушавдушу.Другого 
 ментора я и не желал. Но вскоресудьбанасразлучила,ивотпокакому 
 случаю: 
Прачка Палашка, толстая ирябаядевка,икриваякоровницаАкулька 
 как-то согласились в одно время кинуться матушке в ноги, винясь в преступной 
 слабости и с плачем жалуясь на мусье, обольстившего их неопытность.Матушка 
 шутить этим не любила и пожаловалась батюшке. У него расправа былакоротка. 
 Он тотчас потребовал каналью француза. Доложили, что мусьедавалмнесвой 
 урок. Батюшка пошел в мою комнату. В это время Бопре спалнакроватисном 
 невинности. Я был занят делом. Надобно знать, что для меня выписана былаиз 
 Москвы географическая карта. Она висела на стене безо всякого употребления и 
 давно соблазняла меня шириною и добротою бумаги. Я решилсясделатьизнее 
 змей и, пользуясь сном Бопре, принялся за работу. Батюшка вошел втосамое 
 время, как я прилаживал мочальный хвост к МысуДобройНадежды.Увидямои 
 упражнения в географии, батюшка дернул меня за ухо, потом подбежал кБопре, 
 разбудил его очень неосторожно и стал осыпать укоризнами. Бопревсмятении 
 хотел было привстать и не мог: несчастный француз был мертво пьян. Семь бед, 
 один ответ. Батюшка за ворот приподнял его с кровати, вытолкал из дверей и в 
 тот же день прогналсодвора,кнеописаннойрадостиСавельича.Теми 
 кончилось мое воспитание. 
Яжилнедорослем,гоняяголубейииграявчехардусдворовыми 
 мальчишками.Междутемминуломнешестнадцатьлет.Тут судьба моя 
 переменилась. 
Однаждыосеньюматушкаварилавгостиноймедовоеваренье,ая, 
 облизываясь, смотрел на кипучиепенки.БатюшкауокначиталПридворный 
 календарь, ежегодно им получаемый. Эта книга имела всегдасильноенанего 
 влияние: никогда не перечитывал он ее без особенного участия, ичтениеэто 
 производило в немвсегдаудивительноеволнениежелчи.Матушка,знавшая 
 наизусть все его свычаи и обычаи, всегда старалась засунуть несчастную книгу 
 как можно подалее, и таким образом Придворный календарь не попадался емуна 
 глаза иногда по целым месяцам. Зато, когдаонслучайноегонаходил,то, 
 бывало, по целым часам не выпускал уж изсвоихрук.Итак,батюшкачитал 
 Придворныйкалендарь,изредкапожимаяплечамииповторяя вполголоса: 
 "Генерал-поручик!.. Он у менявротебылсержантом!..Обоихроссийских 
 орденов кавалер!.. А давно ли мы..." Наконец батюшкашвырнулкалендарьна 
 диван и погрузился в задумчивость, не предвещавшую ничего доброго. 
Вдруг он обратилсякматушке:"АвдотьяВасильевна,аскольколет 
 Петруше?" 
- Да вот пошел семнадцатый годок, - отвечала матушка. - Петруша родился 
 в тот самый год, как окривела тетушка Настасья Гарасимовна, и когда еще... 
"Добро, - прервал батюшка, - пора его в службу.Полноемубегатьпо 
 девичьим да лазить на голубятни". 
Мысль о скорой разлуке со мною так поразила матушку,чтоонауронила 
 ложку в кастрюльку, и слезыпотеклипоеелицу.Напротивтого,трудно 
 описать мое восхищение. Мысль о службе сливалась во мне с мыслями о свободе, 
 об удовольствиях петербургской жизни. Явоображалсебяофицеромгвардии, 
 что, по мнению моему, было верхом благополучия человеческого. 
Батюшка не любилнипеременятьсвоинамерения,ниоткладыватьих 
 исполнение. День отъезду моему был назначен. Накануне батюшкаобъявил,что 
 намерен писать со мною к будущему моемуначальнику,ипотребовалпераи 
 бумаги. 
- Не забудь, Андрей Петрович, - сказала матушка,-поклонитьсяиот 
 меня князю Б.; я,дескать,надеюсь,чтооннеоставитПетрушусвоими 
 милостями. 
- Что за вздор! - отвечал батюшка нахмурясь. - К какойстатистануя 
 писать к князю Б.? 
- Да ведь ты сказал, что изволишь писать к начальнику Петруши? 
- Ну, а там что? 
- Да ведьначальникПетрушин-князьБ.ВедьПетрушазаписанв 
 Семеновский полк. 
- Записан! А мне какое дело, что он записан?ПетрушавПетербургне 
 поедет. Чему научится он, служа в Петербурге? мотатьдаповесничать?Нет, 
 пускай послужит он в армии, да потянет лямку, да понюхает пороху,дабудет 
 солдат, а не шаматон. Записан в гвардии! Где его пашпорт? подай его сюда. 
Матушка отыскала мойпаспорт,хранившийсявеешкатулкевместес 
 сорочкою, в которой меня крестили, и вручилаегобатюшкедрожащеюрукою. 
 Батюшка прочел его со вниманием, положил перед собою на столиначалсвое 
 письмо. 
Любопытствоменямучило:кудажотправляютменя,еслиужнев 
 Петербург? Я не сводил глаз с перабатюшкина,котороедвигалосьдовольно 
 медленно. Наконец он кончил, запечатал письмо в одномпакетеспаспортом, 
 снял очки и, подозвав меня, сказал: "Вот тебе письмо к Андрею КарловичуР., 
 моему старинному товарищу и другу. ТыедешьвОренбургслужитьподего 
 начальством". 
Итак, все мои блестящие надежды рушились! Вместо веселойпетербургской 
 жизни ожидала меня скука в стороне глухой и отдаленной. Служба, о которой за 
 минуту думал я с такимвосторгом,показаласьмнетяжкимнесчастием.Но 
 спорить было нечего. На другой день поутру подвезена была к крыльцу дорожная 
 кибитка; уложили в нее чемодан, погребец с чайным прибором и узлы сбулками 
 ипирогами,последними знаками домашнего баловства. Родители мои 
 благословили меня. Батюшка сказал мне:"Прощай,Петр.Служиверно,кому 
 присягнешь; слушайся начальников; за их ласкойнегоняйся;наслужбуне 
 напрашивайся; от службы не отговаривайся; и помни пословицу:берегиплатье 
 снову, ачестьсмолоду".Матушкавслезахнаказываламнеберечьмое 
 здоровье, а Савельичу смотреть за дитятей. Надели на менязаячийтулуп,а 
 сверху лисью шубу. Я сел в кибиткусСавельичемиотправилсявдорогу, 
 обливаясь слезами. 
В ту же ночь приехал я в Симбирск, где долженбылпробытьсуткидля 
 закупки нужных вещей,чтоибылопорученоСавельичу.Яостановилсяв 
 трактире. Савельич с утра отправился по лавкам. Соскуча глядеть изокнана 
 грязный переулок, я пошел бродить по всемкомнатам.Вошедвбиллиардную, 
 увидел я высокого барина лет тридцати пяти,сдлиннымичернымиусами,в 
 халате, с кием в руке и с трубкой в зубах. Он играл с маркером, которыйпри 
 выигрыше выпивал рюмку водки, а при проигрыше должен был лезть подбиллиард 
 на четверинках. Я стал смотреть на их игру. Чем долее она продолжалась,тем 
 прогулки на четверинках становились чаще, пока наконецмаркеросталсяпод 
 биллиардом. Барин произнеснаднимнесколькосильныхвыраженийввиде 
 надгробного слова и предложил мне сыграть партию. Я отказалсяпонеумению. 
 Это показалось ему, по-видимому, странным. Он погляделнаменякакбыс 
 сожалением;однакомыразговорились.Яузнал,чтоегозовут Иваном 
 Ивановичем Зуриным, что онротмистр**гусарскогополкуинаходитсяв 
 Симбирске при приеме рекрут,астоитвтрактире.Зуринпригласилменя 
 отобедать с ним вместе чем бог послал, по-солдатски. Я с охотоюсогласился. 
 Мы сели за стол. Зурин пил много и потчевалименя,говоря,чтонадобно 
 привыкать ко службе; он рассказывал мне армейские анекдоты, от которых ясо 
 смеху чуть не валялся, и мы встали из-за стола совершенными приятелями.Тут 
 вызвался он выучитьменяигратьнабиллиарде."Это,-говорилон,- 
 необходимо длянашегобратаслуживого.Впоходе,например,придешьв 
 местечко - чем прикажешь заняться? Ведьневсежебитьжидов.Поневоле 
 пойдешь в трактир и станешь играть на биллиарде; а длятогонадобноуметь 
 играть!" Я совершенно былубежденисбольшимприлежаниемпринялсяза 
 учение. Зурин громко ободрял меня, дивился моимбыстрымуспехами,после 
 нескольких уроков, предложил мне играть в деньги, по одномугрошу,недля 
 выигрыша, а так, чтоб только не играть даром,что,поегословам,самая 
 скверная привычка. Я согласился и нато,аЗуринвелелподатьпуншуи 
 уговорил меня попробовать, повторяя, что к службе надобно мнепривыкать;а 
 без пуншу что и служба! Я послушался его. Между тем игра нашапродолжалась. 
 Чем чаще прихлебывал я отмоегостакана,темстановилсяотважнее.Шары 
 поминутно летали у меня через борт; ягорячился,бранилмаркера,который 
 считал бог ведает как, час от часу умножалигру,словом-велсебякак 
 мальчишка, вырвавшийся на волю. Междутемвремяпрошлонезаметно.Зурин 
 взглянул на часы, положил кий и объявил мне, что я проиграл сто рублей.Это 
 меня немножко смутило. Деньги мои были у Савельича. Я стал извиняться. Зурин 
 меня прервал: "Помилуй! Не изволь и беспокоиться.Ямогуиподождать,а 
 покамест поедем к Аринушке". 
Что прикажете? День я кончил так же беспутно, как и начал. Мы отужинали 
 у Аринушки. Зурин поминутно мне подливал, повторяя,чтонадобнокслужбе 
 привыкать. Встав из-за стола, я чуть держалсянаногах;вполночьЗурин 
 отвез меня в трактир. 
Савельич встретил нас на крыльце. Он ахнул, увидя несомненныепризнаки 
 моего усердия к службе. "Что это, сударь, с тобоюсделалось?-сказалон 
 жалким голосом, - где ты это нагрузился? Ахти господи! отродутакогогреха 
 не бывало!" - "Молчи, хрыч! - отвечал я ему, запинаясь, - ты,верно,пьян, 
 пошел спать... и уложи меня". 
На другой день я проснулся с головноюболью,смутноприпоминаясебе 
 вчерашние происшествия. Размышления мои прерваны былиСавельичем,вошедшим 
 ко мне с чашкою чая. "Рано, Петр Андреич, - сказал он мне, качая головою,- 
 рано начинаешь гулять. И в кого ты пошел? Кажется, нибатюшка,нидедушка 
 пьяницами не бывали; о матушке и говорить нечего: отроду, кроме квасу, в рот 
 ничего не изволили брать. А кто всему виноват? проклятый мусье. Тоидело, 
 бывало, к Антипьевне забежит: "Мадам, же ву при, водкю". Вот тебеижеву 
 при! Нечего сказать: добру наставил, собачий сын. И нужнобылонаниматьв 
 дядьки басурмана, как будто у барина не стало и своих людей!" 
Мне было стыдно. Я отвернулся и сказал ему: "Поди вон, Савельич; ячаю 
 не хочу". Но Савельичамудренобылоунять,когда,бывало,приметсяза 
 проповедь. "Вот видишь ли, Петр Андреич, каковоподгуливать.Иголовке-то 
 тяжело, и кушать-то нехочется.Человекпьющийниначтонегоден... 
 Выпей-каогуречногорассолусмедом,авсегобылучше опохмелиться 
 полстаканчиком настойки. Не прикажешь ли?" 
В это время мальчик вошел и подалмнезапискуотИ.И.Зурина.Я 
 развернул ее и прочел следующие строки: 
"Любезный Петр Андреевич, пожалуйста пришли мне смоиммальчикомсто 
 рублей, которые ты мне вчера проиграл. Мне крайняя нужда в деньгах.Готовый 
 ко услугам 
Иван Зурин". 
Делать было нечего. Я взялнасебявидравнодушныйи,обратиськ 
 Савельичу, который был и денег, ибелья,иделмоихрачитель,приказал 
 отдать мальчику сто рублей. "Как! зачем?" - спросил изумленный Савельич."Я 
 их ему должен", - отвечал я со всевозможной холодностию. "Должен! - возразил 
 Савельич, час от часу приведенныйвбольшееизумление,-дакогдаже, 
 сударь, успел ты ему задолжать? Дело что-то не ладно. Воля твоя,сударь,а 
 денег я не выдам". 
Я подумал, что если в сиюрешительнуюминутунепереспорюупрямого 
 старика, то уж в последствии времени трудно мне будетосвободитьсяотего 
 опеки, и, взглянув на него гордо, сказал: "Я твой господин, а ты мойслуга. 
 Деньги мои. Я их проиграл, потому что так мне вздумалось. А тебе советуюне 
 умничать и делать то, что тебе приказывают". 
Савельичтакбылпораженмоимисловами,чтосплеснулруками и 
 остолбенел. "Что же ты стоишь!" - закричалясердито.Савельичзаплакал. 
 "Батюшка Петр Андреич, - произнес он дрожащим голосом, -неуморименяс 
 печали. Свет ты мой! послушай меня, старика: напиши этому разбойнику, что ты 
 пошутил, что у насиденег-тотакихневодится.Сторублей!Божеты 
 милостивый! Скажи, что тебе родителикрепко-накрепкозаказалинеиграть, 
 окроме как в орехи..." - "Полно врать, - прервал я строго,-подавайсюда 
 деньги или я тебя взашей прогоню". 
Савельич поглядел на меня с глубокой горестью и пошел замоимдолгом. 
 Мне было жаль бедного старика; но я хотел вырваться на волю и доказать,что 
 уж я не ребенок. Деньги были доставлены Зурину.Савельичпоспешилвывезти 
 меня из проклятого трактира. Он явился с известием,чтолошадиготовы.С 
 неспокойной совестию и с безмолвным раскаянием выехаляизСимбирска,не 
 простясь с моим учителем и не думая с ним уже когда-нибудь увидеться. 

Глава II 

 ВОЖАТЫЙ 


Сторона ль моя, сторонушка, 
Сторона незнакомая! 
Что не сам ли я на тебя зашел, 
Что не добрый ли да меня конь завез: 
Завезла меня, доброго молодца, 
Прытость, бодрость молодецкая 
И хмелинушка кабацкая. 

Старинная песня. 

Дорожные размышления моибылинеоченьприятны.Проигрышмой,по 
 тогдашним ценам, был немаловажен.Янемогнепризнатьсявдуше,что 
 поведение мое в симбирском трактире было глупо, и чувствовал себявиноватым 
 перед Савельичем. Все это менямучило.Старикугрюмосиделнаоблучке, 
 отворотясь от меня, и молчал, изредка только покрякивая. Я непременнохотел 
 с ним помириться и не знал с чего начать. Наконец ясказалему:"Ну,ну, 
 Савельич!полно,помиримся,виноват;вижусам,чтовиноват.Явчера 
 напроказил, а тебя напрасно обидел.Обещаюсьвпередвестисебяумнееи 
 слушаться тебя. Ну, не сердись; помиримся". 
- Эх, батюшкаПетрАндреич!-отвечалонсглубокимвздохом.- 
 Сержусь-то я на самого себя; сам я кругом виноват. Какмнебылооставлять 
 тебя одного втрактире!Чтоделать?Грехпопутал:вздумалзабрестик 

 дьячихе, повидаться с кумою. Так-то: зашел к куме, да засел втюрьме.Беда 
 да и только!.. Как покажусь я на глаза господам? что скажут они, как узнают, 
 что дитя пьет и играет. 
Чтоб утешить бедного Савельича, я дал ему слово впредь без его согласия 
 не располагать ни одною копейкою. Он мало-помалу успокоился,хотявсееще 
 изредка ворчал про себя, качая головою: "Сто рублей! легко ли дело!" 
Я приближалсякместумоегоназначения.Вокругменяпростирались 
 печальные пустыни, пересеченные холмами и оврагами. Все покрыто было снегом. 
 Солнце садилось. Кибиткаехалапоузкойдороге,илиточнеепоследу, 
 проложенному крестьянскими санями. Вдруг ямщик стал посматривать в сторону и 
 наконец, сняв шапку, оборотился ко мне и сказал: 
- Барин, не прикажешь ли воротиться? 
- Это зачем? 
- Время ненадежно:ветерслегкаподымается;вишь,каконсметает 
 порошу. 
- Что ж за беда! 
- А видишь там что? (Ямщик указал кнутом на восток.) 
- Я ничего не вижу, кроме белой степи да ясного неба. 
- А вон - вон: это облачко. 
Я увидел в самом деле на краю неба белое облачко, котороепринялбыло 
 сперва за отдаленный холмик. Ямщикизъяснилмне,чтооблачкопредвещало 
 буран. 
Я слыхал отамошнихметеляхизнал,чтоцелыеобозыбывалиими 
 занесены. Савельич, согласно со мнениемямщика,советовалворотиться.Но 
 ветер показался мне не силен;японадеялсядобратьсязаблаговременнодо 
 следующей станции и велел ехать скорее. 
Ямщик поскакал; но все поглядывалнавосток.Лошадибежалидружно. 
 Ветер между тем час от часу становился сильнее. Облачко обратилосьвбелую 
 тучу, которая тяжело подымалась, росла ипостепеннооблегаланебо.Пошел 
 мелкий снег - и вдруг повалил хлопьями. Ветерзавыл;сделаласьметель.В 
 одно мгновение темное небо смешалось со снежнымморем.Всеисчезло."Ну, 
 барин, - закричал ямщик, - беда: буран!"... 
Я выглянул из кибитки: все быломракивихорь.Ветервылстакой 
 свирепой выразительностию, что казался одушевленным;снегзасыпалменяи 
 Савельича; лошади шли шагом - и скоро стали. "Что же ты не едешь?" - спросил 
 я ямщика с нетерпением. "Да что ехать? - отвечал он,слезаясоблучка,- 
 невесть и так куда заехали: дороги нет, и мглакругом".Ясталбылоего 
 бранить. Савельич за него заступился. "И охота было не слушаться, -говорил 
 он сердито, - воротился бы на постоялый двор, накушался бы чаю,почивалбы 
 себе до утра, буря б утихла, отправились бы далее. И куда спешим?Добробы 
 на свадьбу!" Савельич был прав. Делать было нечего. Снег так и валил.Около 
 кибитки подымался сугроб. Лошади стояли, понуря голову и изредка вздрагивая. 
 Ямщик ходил кругом, от нечего делать улаживаяупряжь.Савельичворчал;я 
 глядел во все стороны, надеясь увидеть хотьпризнакжилаилидороги,но 
 ничего не мог различить, кроме мутного круженияметели...Вдругувиделя 
 что-то черное. "Эй, ямщик! - закричал я, - смотри: что там такое чернеется?" 
 Ямщик стал всматриваться. "А бог знает, барин, - сказал он, садясьнасвое 
 место, - воз не воз, дерево не дерево,акажется,чтошевелится.Должно 
 быть, или волк, или человек". 
Яприказалехатьнанезнакомыйпредмет,которыйтотчаси стал 
 подвигаться нам навстречу. Через две минуты мы поравнялись с человеком. 
- Гей, добрый человек! - закричал ему ямщик. - Скажи, не знаешь лигде 
 дорога? 
- Дорога-то здесь; я стою на твердой полосе, - отвечал дорожный,-да 
 что толку? 
- Послушай, мужичок, - сказал яему,-знаешьлитыэтусторону? 
 Возьмешься ли ты довести меня до ночлега? 
- Сторона мне знакомая, - отвечал дорожный, - славабогу,исхоженаи 
 изъезжена вдоль и поперек. Да, вишь,какаяпогода:какразсобьешьсяс 
 дороги. Лучше здесь остановиться да переждать, авось буран утихнетданебо 
 прояснится: тогда найдем дорогу по звездам. 
Его хладнокровие ободрило меня. Я уж решился, предав себя божиейволе, 
 ночевать посреди степи, как вдруг дорожный сел проворно на облучок исказал 
 ямщику: "Ну, слава богу, жило недалеко; сворачивай вправо да поезжай". 
- А почему мне ехать вправо? - спросил ямщик с неудовольствием.-Где 
 ты видишь дорогу? Небось: лошади чужие, хомут не свой, погоняйнестой.- 
 Ямщик казался мне прав. "В самом деле, - сказал я, - почему думаешь ты,что 
 жило недалече?" - "А потому, что ветер оттоле потянул, - отвечал дорожный, - 
 и я слышу, дымом пахнуло; знать, деревня близко". Сметливость его и тонкость 
 чутья меня изумили. Я велел ямщику ехать. Лошади тяжело ступали по глубокому 
 снегу. Кибитка тихо подвигалась, то въезжая на сугроб, то обрушаясь вовраг 
 и переваливаясь то на одну,тонадругуюсторону.Этопохожебылона 
 плавание судна по бурному морю. Савельичохал,поминутнотолкаясьомои 
 бока. Я опустил циновку, закутался в шубу и задремал, убаюканный пением бури 
 и качкою тихой езды. 
Мне приснился сон, которого никогда не мог я позабыть ивкоторомдо 
 сихпорвижунечтопророческое, когда соображаю с ним странные 
 обстоятельства моей жизни. Читатель извинит меня: ибо,вероятно,знаетпо 
 опыту, как сродно человеку предаваться суеверию,несмотрянавсевозможное 
 презрение к предрассудкам. 
Я находился втомсостояниичувствидуши,когдасущественность, 
 уступая мечтаниям, сливается снимивнеясныхвиденияхпервосония.Мне 
 казалось, буран еще свирепствовал и мы еще блуждалипоснежнойпустыне... 
 Вдруг увидел я вороты и въехал на барский двор нашей усадьбы. Первоюмыслию 
 моею было опасение, чтобыбатюшканепрогневалсянаменязаневольное 
 возвращение под кровлю родительскую и не почел бы его умышленным ослушанием. 
 С беспокойством я выпрыгнул из кибитки и вижу:матушкавстречаетменяна 
 крыльце с видом глубокого огорчения. "Тише, - говорит она мне, - отецболен 
 при смерти и желает с тобою проститься". Пораженный страхом, я иду за неюв 
 спальню. Вижу, комната слабо освещена; у постелистоятлюдиспечальными 
 лицами. Я тихонько подхожу к постеле; матушка приподымает пологиговорит: 
 "Андрей Петрович, Петруша приехал; онворотился,узнавотвоейболезни; 
 благослови его". Я стал на колени и устремил глаза мои на больного. Что ж?.. 
 Вместо отца моего вижу в постеле лежит мужик счернойбородою,веселона 
 меня поглядывая. Я в недоумении оборотился к матушке, говоряей:"Чтоэто 
 значит? Это не батюшка. И к какой мне стати просить благословения у мужика?" 
 - "Все равно, Петруша, - отвечала мне матушка, - этотвойпосаженыйотец; 
 поцелуй у него ручку, и пусть он тебя благословит..." Я не соглашался. Тогда 
 мужик вскочил с постели, выхватил топор из-за спины исталмахатьвовсе 
 стороны. Я хотел бежать... и не мог; комната наполнилась мертвыми телами;я 
 спотыкался о тела и скользил в кровавых лужах... Страшный мужик ласково меня 
 кликал,говоря:"Небойсь,подойдиподмоеблагословение..."Ужаси 
 недоумение овладели мною... И вэтуминутуяпроснулся;лошадистояли; 
 Савельич дергал меня за руку, говоря: "Выходи, сударь: приехали". 
- Куда приехали? - спросил я, протирая глаза. 
- На постоялый двор. Господь помог, наткнулись прямо на забор.Выходи, 
 сударь, скорее да обогрейся. 
Я вышел из кибитки. Буран еще продолжался, хотя с меньшеюсилою.Было 
 так темно, что хоть глаз выколи. Хозяин встретил нас у ворот,держафонарь 
 под полою, и ввелменявгорницу,тесную,нодовольночистую;лучина 
 освещала ее. На стене висела винтовка и высокая казацкая шапка. 
Хозяин, родом яицкий казак, казался мужик лет шестидесяти, еще свежий и 
 бодрый. Савельич внес за мною погребец, потребовал огня, чтоб готовитьчай, 
 который никогда так не казался мне нужен. Хозяин пошел хлопотать. 
- Где же вожатый? - спросил я у Савельича . 
"Здесь, ваше благородие", - отвечал мне голоссверху.Явзглянулна 
 полати и увидел черную бороду и два сверкающие глаза. "Что, брат, прозяб?" - 
 "Как не прозябнуть в одном худеньком армяке! Был тулуп, да что грехатаить? 
 заложил вечор у целовальника: мороз показался не велик". В эту минуту хозяин 
 вошел с кипящим самоваром; я предложил вожатому нашему чашку чаю; мужик слез 
 с полатей. Наружность его показалась мне замечательна: онбыллетсорока, 
 росту среднего, худощав иширокоплеч.Вчернойбородеегопоказывалась 
 проседь; живые большие глаза так и бегали. Лицо его имело выражение довольно 
 приятное, но плутовское.Волосабылиобстриженывкружок;нанембыл 
 оборванный армяк и татарские шаровары. Я поднес ему чашку чаю; он отведали 
 поморщился. "Вашеблагородие,сделайтемнетакуюмилость,-прикажите 
 поднести стакан вина; чай не наше казацкое питье". Я с охотойисполнилего 
 желание. Хозяин вынул из ставца штоф и стакан, подошел кнемуи,взглянув 
 ему в лицо: "Эхе, - сказал он, - опять ты в нашем краю! Отколе богпринес?" 
 Вожатый мой мигнулзначительноиотвечалпоговоркою:"Вогородлетал, 
 конопли клевал; швырнула бабушка камушком - да мимо. Ну, а что ваши?" 
- Да что наши! - отвечал хозяин, продолжая иносказательный разговор.- 
 Стали было к вечерне звонить, да попадья не велит: поп вгостях,чертина 
 погосте. 
"Молчи, дядя, - возразил мой бродяга, - будет дождик, будут и грибки; а 
 будут грибки, будет и кузов. А теперь (тут он мигнул опять) заткни топорза 
 спину: лесничий ходит. Ваше благородие! за ваше здоровье!" При сих словах он 
 взял стакан, перекрестился и выпилоднимдухом.Потомпоклонилсямнеи 
 воротился на полати. 
Я ничего не мог тогда понять из этого воровского разговора; но после уж 
 догадался, что дело шло о делахЯицкоговойска,втовремятолькочто 
 усмиренногопослебунта1772года.Савельичслушалсвидомбольшого 
 неудовольствия. Он посматривал с подозрением то на хозяина, то навожатого. 
 Постоялый двор, или, по-тамошнему,умет,находилсявстороне,встепи, 
 далече от всякого селения, и очень походил наразбойническуюпристань.Но 
 делать было нечего. Нельзя было и подумать о продолжении пути.Беспокойство 
 Савельича очень меня забавляло. Между тем я расположился ночевать илегна 
 лавку. Савельич решился убраться на печь; хозяин лег на полу. Скоро вся изба 
 захрапела, и я заснул как убитый. 
Проснувшись поутру довольно поздно, я увидел, что буряутихла.Солнце 
 сияло. Снег лежал ослепительной пеленою на необозримойстепи.Лошадибыли 
 запряжены. Я расплатился с хозяином, которыйвзялснастакуюумеренную 
 плату, что даже Савельич с ним не заспорил и не стал торговатьсяпосвоему 
 обыкновению, и вчерашние подозрения изгладились совершенно из головы его.Я 
 позвал вожатого, благодарил за оказанную помочь и велел Савельичудатьему 
 полтину на водку. Савельич нахмурился. "Полтину на водку! - сказал он, -за 
 что это? За то, что ты же изволил подвезтиегокпостояломудвору?Воля 
 твоя, сударь: нет у нас лишних полтин. Всякому давать на водку,таксамому 
 скоро придется голодать". Я не мог спорить с Савельичем.Деньги,помоему 
 обещанию, находились в полном его распоряжении. Мне было досадно, однакож, 
 что не мог отблагодарить человека, выручившего меня если не из беды,топо 
 крайнеймереизоченьнеприятногоположения."Хорошо, - сказал я 
 хладнокровно, - если не хочешь дать полтину, то вынь ему что-нибудь из моего 
 платья. Он одет слишком легко. Дай ему мой заячий тулуп". 
- Помилуй, батюшка Петр Андреич! - сказал Савельич. -Зачемемутвой 
 заячий тулуп? Он его пропьет, собака, в первом кабаке. 
- Это, старинушка, уж не твоя печаль, - сказал мой бродяга, - пропью ли 
 я или нет. Его благородие мне жалует шубу со своего плеча: его на то барская 
 воля, а твое холопье дело не спорить и слушаться. 
- Бога ты небоишься,разбойник!-отвечалемуСавельичсердитым 
 голосом. - Ты видишь, что дитя еще не смыслит, атыирадегообобрать, 
 простоты его ради. Зачем тебе барский тулупчик? Ты и не напялишь его на свои 
 окаянные плечища. 
- Прошу не умничать, - сказал ясвоемудядьке,-сейчаснесисюда 
 тулуп. 
- Господи владыко! - простоналмойСавельич.-Заячийтулуппочти 
 новешенький! и добро бы кому, а то пьянице оголелому! 
Однако заячий тулуп явился. Мужичок тутжесталегопримеривать.В 
 самом деле тулуп, из которого успел и я вырасти, был немножко для него узок. 
 Однако он кое-как умудрился и надел его, распоров по швам. Савельич чутьне 
 завыл, услышав, как нитки затрещали. Бродяга былчрезвычайнодоволенмоим 
 подарком. Он проводил меня до кибитки и сказал с низким поклоном:"Спасибо, 
 ваше благородие! Награди вас господь завашудобродетель.Векнезабуду 
 ваших милостей". Он пошел в свою сторону, а я отправился далее,необращая 
 внимания на досаду Савельича, и скоро позабыл овчерашнейвьюге,освоем 
 вожатом и о заячьем тулупе. 
Приехав в Оренбург, я прямо явился к генералу. Я увиделмужчинуросту 
 высокого, но уже сгорбленного старостию.Длинныеволосыегобылисовсем 
 белы. Старый полинялый мундир напоминал воина времен Анны Иоанновны, а в его 
 речи сильно отзывался немецкий выговор. Я подал ему письмо отбатюшки.При 
 имени его он взглянул на меня быстро: "Поже мой! - сказал он.-Тавноли, 
 кажется, Андрей Петрович был еще твоих лет, а теперь вотушкакойунего 
 молотец!Ах,фремя,фремя!"Онраспечаталписьмоисталчитатьего 
 вполголоса, делая своизамечания."МилостивыйгосударьАндрейКарлович, 
 надеюсь, что ваше превосходительство"... Это что за серемонии? Фуй, какему 
 не софестно! Конечно: дисциплина перво дело,нотаклипишуткстарому 
 камрад?.."вашепревосходительствонезабыло"...гм..."и...когда... 
 покойнымфельдмаршаломМин...походе...такжеи...Каролинку"...Эхе, 
 брудер! так он еще помнит стары наши проказ? "Теперь о деле... Кваммоего 
 повесу"... гм... "держать в ежовых рукавицах"... Чтотакоеешовырукавиц? 
 Это, должно быть, русска поговорк... Что такое "дершать в ешовых рукавицах?" 
 - повторил он, обращаясь ко мне. 
- Это значит, - отвечал я ему свидомкакможноболееневинным,- 
 обходиться ласково, не слишкомстрого,даватьпобольшеволи,держатьв 
 ежовых рукавицах. 
- Гм, понимаю... "и не давать ему воли"... нет,видноешовырукавицы 
 значит не то... "При сем... его паспорт"... Где же он? А, вот... "отписать в 
 Семеновский"... Хорошо, хорошо: все будет сделано..."Позволишьбезчинов 
 обнять себя и... старым товарищем и другом"-а!наконецдогадался...и 
 прочая и прочая... Ну, батюшка, - сказал он, прочитавписьмоиотложивв 
 сторону мой паспорт, - все будет сделано: ты будешь офицером переведен в *** 
 полк, и, чтоб тебе времени не терять, то завтражепоезжайвБелогорскую 
 крепость, где ты будешь в командекапитанаМиронова,доброгоичестного 
 человека. Тамтыбудешьнаслужбенастоящей,научишьсядисциплине.В 
 Оренбурге делать тебе нечего; рассеяние вредно молодому человеку. Асегодня 
 милости просим: отобедать у меня". 
"Час от часу не легче! - подумал я про себя, - к чему послужило мне то, 
 что еще в утробе матери я был уже гвардии сержантом! Куда это меня завело? В 
 *** полк и вглухуюкрепостьнаграницукиргиз-кайсацкихстепей!.."Я 
 отобедал уАндреяКарловича,втроемсегостарымадъютантом.Строгая 
 немецкая экономия царствовала за его столом, и ядумаю,чтострахвидеть 
 иногда лишнегогостязасвоеюхолостоютрапезоюбылотчастипричиною 
 поспешного удаления моего в гарнизон. На другой день я простился с генералом 
 и отправился к месту моего назначения. 


Глава III 
КРЕПОСТЬ 

Мы в фортеции живем, 
Хлеб едим и воду пьем; 
А как лютые враги 
Придут к нам на пироги, 
Зададим гостям пирушку: 
Зарядим картечью пушку. 

Солдатская песня. 

Старинные люди, мой батюшка. 

Недоросль. 

Белогорская крепость находилась в сорока верстах отОренбурга.Дорога 
 шла по крутому берегу Яика. Река еще незамерзала,иеесвинцовыеволны 
 грустно чернели в однообразныхберегах,покрытыхбелымснегом.Заними 
 простирались киргизские степи. Я погрузился вразмышления,большеючастию 
 печальные. Гарнизоннаяжизньмалоимеладляменяпривлекательности.Я 
 старался вообразить себе капитана Миронова,моегобудущегоначальника,и 
 представлял его строгим, сердитым стариком, не знающим ничего,кромесвоей 
 службы, и готовым за всякую безделицу сажать меня под арестнахлебина 
 воду. Между тем начало смеркаться. Мы ехали довольно скоро."Далечелидо 
 крепости?" - спросил я у своего ямщика. "Недалече, - отвечал он.-Вонуж 
 видна". Я глядел во все стороны, ожидая увидеть грозныебастионы,башнии 
 вал; но ничего не видал, кроме деревушки, окруженной бревенчатым забором.С 
 одной стороны стояли три или четыре скирда сена,полузанесенныеснегом;с 
 другой - скривившаяся мельница, слубочнымикрыльями,ленивоопущенными. 
 "Где же крепость?" - спросил я с удивлением. "Да вот она", - отвечалямщик, 
 указывая на деревушку, и с этим словом мы в нее въехали. Уворотувиделя 
 старую чугунную пушку; улицы были тесны и кривы; избы низки и большею частию 
 покрыты соломою.Явелелехатьккоменданту,ичерезминутукибитка 
 остановилась перед деревянным домиком, выстроенным навысокомместе,близ 
 деревянной же церкви. 
Никто не встретил меня. Я пошел в сенииотворилдверьвпереднюю. 
 Старый инвалид, сидя на столе, нашивалсинююзаплатуналокотьзеленого 
 мундира. Я велел ему доложить обо мне. "Войди, батюшка, - отвечал инвалид, - 
 наши дома". Я вошел в чистенькую комнатку, убраннуюпо-старинному.Вуглу 
 стоял шкаф с посудой; на стене висел диплом офицерский за стеклом и в рамке; 
 около него красовались лубочные картинки, представляющие взятиеКистринаи 
 Очакова, также выбор невесты и погребение кота. Уокнасиделастарушкав 
 телогрейке и с платком на голове. Онаразматываланитки,которыедержал, 
 распялив на руках, кривой старичок в офицерском мундире."Чтовамугодно, 
 батюшка?" - спросила она, продолжая свое занятие. Я отвечал, что приехална 
 службу и явился по долгу своемукгосподинукапитану,исэтимсловом 
 обратился было к кривому старичку, принимая его закоменданта;нохозяйка 
 перебила затверженную мною речь. "Ивана Кузмича дома нет, - сказалаона,- 
 он пошел в гости к отцу Герасиму; да вcеравно,батюшка,яегохозяйка. 
 Прошу любить и жаловать. Садись, батюшка". Она кликнула девкуивелелаей 
 позвать урядника. Старичоксвоимодинокимглазомпоглядывалнаменяс 
 любопытством. "Смею спросить, - сказал он,-вывкакомполкуизволили 
 служить?" Я удовлетворил его любопытству. "А смею спросить, - продолжалон, 
 - зачем изволили вы перейти из гвардии в гарнизон?" Яотвечал,чтотакова 
 была воля начальства. "Чаятельно, за неприличные гвардии офицерупоступки", 
 - продолжал неутомимый вопрошатель. "Полновратьпустяки,-сказалаему 
 капитанша, - ты видишь, молодой человек с дороги устал; емунедотебя... 
 (держи-ка руки прямее...). А ты, мой батюшка, - продолжала она, обращаясь ко 
 мне, - не печалься, что тебя упекли в наше захолустье. Не ты первый,неты 
 последний. Стерпится, слюбится. Швабрин Алексей Иваныч вот уж пятый годкак 
 к нам переведен за смертоубийство. Бог знает, какой грехегопопутал;он, 
 изволишь видеть, поехал за город с одним поручиком, да взяли с собоюшпаги, 
 да и ну друг в друга пырять; а Алексей Иваныч и заколол поручика, да еще при 
 двух свидетелях! Что прикажешь делать? На грех мастера нет". 
В эту минуту вошел урядник,молодойистатныйказак."Максимыч!- 
 сказала ему капитанша. - Отведи господину офицеру квартиру,дапочище".- 
 "Слушаю, Василиса Егоровна,-отвечалурядник.-Непоместитьлиего 
 благородие к Ивану Полежаеву?" - "Врешь, Максимыч, - сказала капитанша, -у 
 Полежаева и так тесно; он же мне кум и помнит, что мы его начальники. Отведи 
 господина офицера... как ваше имя и отчество, мой батюшка?ПетрАндреич?.. 
 Отведи Петра Андреича к Семену Кузову. Он, мошенник, лошадь своюпустилко 
 мне в огород. Ну, что, Максимыч, все ли благополучно?" 
- Все, слава богу, тихо, - отвечалказак,-толькокапралПрохоров 
 подрался в бане с Устиньей Негулиной за шайку горячей воды. 
- Иван Игнатьич!-сказалакапитаншакривомустаричку.-Разбери 
 Прохорова с Устиньей,ктоправ,ктовиноват.Даобоихинакажи.Ну, 
 Максимыч, ступай себе с богом. Петр Андреич, Максимыч отведетваснавашу 
 квартиру. 
Я откланялся. Урядник привел меня в избу, стоявшуюнавысокомберегу 
 реки, на самом краюкрепости.ПоловинаизбызанятабыласемьеюСемена 
 Кузова, другую отвели мне. Она состояла из одной горницы довольноопрятной, 
 разделенной надвое перегородкой. Савельич стал в ней распоряжаться;ястал 
 глядетьвузенькоеокошко.Передомноюпростираласьпечальнаястепь. 
 Наискосьстоялонесколькоизбушек;поулицебродилонесколькокуриц. 
 Старуха, стоя на крыльце с корытом,кликаласвиней,которыеотвечалией 
 дружелюбным хрюканьем. И вот в какой стороне осужденябылпроводитьмою 
 молодость! Тоска взяла меня; я отошел отокошкаилегспатьбезужина, 
 несмотря на увещания Савельича, которыйповторялссокрушением:"Господи 
 владыко! ничего кушать не изволит! Что скажет барыня, коли дитя занеможет?" 
Надругойденьпоутруятолькочтосталодеваться,как дверь 
 отворилась, и ко мне вошел молодой офицер невысокого роста, с лицомсмуглым 
 и отменно некрасивым, но чрезвычайно живым. "Извините меня, - сказал онмне 
 по-французски, - что я без церемонии прихожусвамипознакомиться.Вчера 
 узнал я о вашем приезде;желаниеувидетьнаконецчеловеческоелицотак 
 овладело мною, что я не вытерпел. Вы это поймете, когда проживете здесьеще 
 несколько времени". Я догадался, что это был офицер, выписанныйизгвардии 
 за поединок. Мы тотчас познакомились. Швабрин был оченьнеглуп.Разговор 
 его был остер и занимателен. Он с большой веселостиюописалмнесемейство 
 коменданта, его общество и край, кудазавеламенясудьба.Ясмеялсяот 
 чистого сердца, как вошел ко мне тот самый инвалид, который чинилмундирв 
 передней коменданта, и от имени Василисы Егоровны позвал меня к ним обедать. 
 Швабрин вызвался идти со мною вместе. 
Подходя к комендантскому дому, мы увидели на площадке человекдвадцать 
 стареньких инвалидов с длинными косами и в треугольных шляпах. Они выстроены 
 были во фрунт. Впереди стоял комендант, старик бодрый ивысокогоросту,в 
 колпаке и в китайчатом халате. Увидя нас,онкнамподошел,сказалмне 
 несколько ласковых слов исталопятькомандовать.Мыостановилисьбыло 
 смотреть на учение; но он просил нас идти к Василисе Егоровне, обещаясь быть 
 вслед за нами. "А здесь, - прибавил он, - нечего вам смотреть". 
Василиса Егоровна приняла нас запросто и радушно и обошлась со мною как 
 бы век была знакома. Инвалид и Палашка накрывали стол."ЧтоэтомойИван 
 Кузмич сегодня так заучился! - сказала комендантша. - Палашка, позови барина 
 обедать. Да где же Маша?" Тут вошла девушкалетосьмнадцати,круглолицая, 
 румяная, с светло-русыми волосами, гладко зачесанными за уши, которые уней 
 так и горели. С первого взгляда она не очень мне понравилась. Ясмотрелна 
 нее с предубеждением: Швабрин описал мне Машу, капитанскую дочь, совершенною 
 дурочкою. Марья Ивановна села в угол и сталашить.Междутемподалищи. 
 Василиса Егоровна, не видя мужа, вторично послалазанимПалашку."Скажи 
 барину: гости-де, ждут, щи простынут; слава богу, ученьенеуйдет;успеет 
 накричаться". Капитан вскоре явился, сопровождаемый кривымстаричком."Что 
 это, мой батюшка? - сказала ему жена. - Кушанье давным-давно подано, атебя 
 не дозовешься". - "А слышь ты, Василиса Егоровна, - отвечал Иван Кузмич, - я 
 был занят службой: солдатушек учил". - "И, полно! - возразилакапитанша.- 
 Только слава, что солдат учишь: ни им служба не дается, ни ты в ней толку не 
 ведаешь. Сидел бы дома да богу молился; так было былучше.Дорогиегости, 
 милости просим за стол". 
Мы сели обедать. Василиса Егоровна не умолкала ни на минутуиосыпала 
 меня вопросами: кто мои родители,живылиони,гдеживутикаковоих 
 состояние? Услыша, что у батюшки триста душ крестьян, "легко ли!-сказала 
 она, - ведь есть же на свете богатые люди! А у нас,мойбатюшка,всего-то 
 душ одна девка Палашка; да слава богу, живем помаленьку.Однабеда:Маша; 
 девка на выданье, а какое у ней приданое? частый гребень, да веник, да алтын 
 денег (прости бог!), с чем в банюсходить.Хорошо,колинайдетсядобрый 
 человек; а то сиди себе в девках вековечной невестою". Я взглянулнаМарью 
 Ивановну; она вся покраснела, и даже слезы капнули на ее тарелку. Мнестало 
 жаль ее, и я спешил переменить разговор. "Яслышал,-сказалядовольно 
 некстати, - что на вашу крепость собираются напасть башкирцы". -"Откого, 
 батюшка, ты изволил это слышать?" - спросил Иван Кузмич. "Мне таксказывали 
 в Оренбурге", - отвечал я. "Пустяки! -сказалкомендант.-Унасдавно 
 ничего не слыхать. Башкирцы - народнапуганный,даикиргизцыпроучены. 
 Небось на нас не сунутся; а насунутся, так я такую задам острастку, чтолет 
 на десять угомоню". -"Ивамнестрашно,-продолжаля,обращаяськ 
 капитанше, -оставатьсявкрепости,подверженнойтакимопасностям?"- 
 "Привычка, мой батюшка, - отвечала она. - Тому лет двадцать как нас из полка 
 перевели сюда, и не приведи господи, как я боялась проклятых этих нехристей! 
 Как завижу, бывало, рысьи шапки, да как заслышу ихвизг,веришьли,отец 
 мой, сердце так и замрет! А теперь так привыкла, что и с местанетронусь, 
 как придут нам сказать, что злодеи около крепости рыщут". 
- Василиса Егоровна прехрабрая дама, - заметил важноШвабрин.-Иван 
 Кузмич может это засвидетельствовать. 
- Да, слышь ты, - сказал Иван Кузмич, - баба-то не робкого десятка. 
- А Марья Ивановна? - спросил я, - так же ли смела, как и вы? 
- Смела ли Маша? - отвечала ее мать. - Нет, Маша трусиха. До сих пор не 
 может слышать выстрела из ружья: так и затрепещется. Акактомудвагода 
 Иван Кузмич выдумал в мои имениныпалитьизнашейпушки,такона,моя 
 голубушка, чуть со страха на тот свет не отправилась. Стехпоружине 
 палим из проклятой пушки. 
Мы встали из-за стола. Капитан скапитаншеюотправилисьспать;ая 
 пошел к Швабрину, с которым и провел целый вечер. 
Глава IV 
ПОЕДИНОК - Ин изволь, и стань же в позитуру. 
Посмотришь, проколю как я твою фигуру! Княжнин. 
Прошло несколько недель, и жизнь моя в Белогорскойкрепостисделалась 
 для меня не только сносною, но даже и приятною.Вдомекомендантабыля 
 принят как родной. Муж иженабылилюдисамыепочтенные.ИванКузмич, 
 вышедший вофицерыизсолдатскихдетей,былчеловекнеобразованныйи 
 простой, но самый честный и добрый. Жена его им управляла, что согласовалось 
 с его беспечностию. Василиса Егоровна и на дела службы смотрела, как на свои 
 хозяйские, и управляла крепостиютакточно,какисвоимдомком.Марья 
 Ивановна скоро перестала со мною дичиться. Мы познакомились. Я внейнашел 
 благоразумную и чувствительную девушку. Незаметным образомяпривязалсяк 
 доброму семейству, даже к Ивану Игнатьичу, кривому гарнизонному поручику,о 
 котором Швабринвыдумал,будтобыонбылвнепозволительнойсвязис 
 Василисой Егоровной, что не имело и тени правдоподобия; но Швабрин о томне 
 беспокоился. 
Я был произведен в офицеры. Служба меня не отягощала.Вбогоспасаемой 
 крепостинебылонисмотров,ниучений,никараулов.Комендант по 
 собственной охоте учил иногда своих солдат; но еще немогдобиться,чтобы 
 все они знали, которая сторона правая, которая левая, хотямногиеизних, 
 дабы в том не ошибиться,передкаждымоборотомклалинасебязнамение 
 креста. У Швабрина было несколько французских книг. Я стал читать, и вомне 
 пробудилась охота к литературе. По утрам я читал, упражнялся в переводах,а 
 иногдаивсочинениистихов.Обедалпочтивсегдаукоменданта,где 
 обыкновенно проводил остаток дня и куда вечерком иногда являлся отец Герасим 
 с женою Акулиной Памфиловной, первою вестовщицею во всем околотке. СА.И. 
 Швабриным, разумеется, виделся я каждый день; ночасотчасубеседаего 
 становилась для меня менееприятною.Всегдашниешуткиегонасчетсемьи 
 коменданта мнеоченьненравились,особенноколкиезамечанияоМарье 
 Ивановне. Другого общества в крепости не было, но я другого и не желал. 
Несмотрянапредсказания,башкирцы не возмущались. Спокойствие 
 царствовало вокруг нашей крепости. Но мир был прерван незапным междуусобием. 
Я уже сказывал, что я занимался литературою. Опыты мои, длятогдашнего 
 времени, были изрядны, и Александр Петрович Сумароков, несколько летпосле, 
 очень их похвалял. Однажды удалосьмненаписатьпесенку,которойбыля 
 доволен. Известно, что сочинители иногда, под видом требования советов, ищут 
 благосклонногослушателя.Итак,переписавмоюпесенку,японесеек 
 Швабрину,которыйодинвовсей крепости мог оценить произведения 
 стихотворца. После маленького предисловия вынул я из кармана свою тетрадку и 
 прочел ему следующие стишки: 

Мысль любовну истребляя, 
Тщусь прекрасную забыть, 
И ах, Машу избегая, 
Мышлю вольность получить! 
Но глаза, что мя пленили, 
Всеминутно предо мной; 
Они дух во мне смутили, 
Сокрушили мой покой. 
Ты, узнав мои напасти, 
Сжалься, Маша, надо мной, 
Зря меня в сей лютой части, 
И что я пленен тобой. 

- Как ты это находишь? - спросил я Швабрина, ожидая похвалы, какдани, 
 мне непременно следуемой. Но, к великой моейдосаде,Швабрин,обыкновенно 
 снисходительный, решительно объявил, что песня моя нехороша. 
- Почему так? - спросил я его, скрывая свою досаду. 
- Потому, - отвечал он, -чтотакиестихидостойныучителямоего, 
 ВасильяКирилычаТредьяковского,иоченьнапоминаютмнееголюбовные 
 куплетцы. 
Тут он взял от меня тетрадку и начал немилосердно разбирать каждый стих 
 и каждое слово, издеваясь надо мной самым колкимобразом.Яневытерпел, 
 вырвал из рук его мою тетрадку и сказал, что уж отроду не покажуемусвоих 
 сочинений. Швабрин посмеялся и над этой угрозою. "Посмотрим, - сказал он,- 
 сдержишь ли ты свое слово: стихотворцам нужен слушатель, какИвануКузмичу 
 графинчик водки перед обедом. А кто эта Маша, перед которойизъясняешьсяв 
 нежной страсти и в любовной напасти? Уж не Марья ль Ивановна?" 
- Не твое дело, - отвечал я нахмурясь, - кто бы ни былаэтаМаша.Не 
 требую ни твоего мнения, ни твоих догадок. 
-Ого!Самолюбивыйстихотворецискромныйлюбовник!-продолжал 
 Швабрин, час от часу более раздражая меня, - но послушай дружескогосовета: 
 коли ты хочешь успеть, то советую действовать не песенками. 
- Что это, сударь, значит? Изволь объясниться. 
- С охотою. Это значит, что ежели хочешь, чтоб Маша Мироноваходилак 
 тебе в сумерки, то вместо нежных стишков подари ей пару серег. 
Кровь моя закипела. 
- А почему ты об ней такого мнения? - спросиля,струдомудерживая 
 свое негодование. 
- А потому, - отвечал он с адской усмешкою,- что знаю по опыту еенрав 
 и обычай. 
- Ты лжешь, мерзавец! - вскричалявбешенстве,-тылжешьсамым 
 бесстыдным образом. 
Швабрин переменился в лице. 
- Это тебе так не пройдет, - сказал он, стиснувмнеруку.-Вымне 
 дадите сатисфакцию. 
- Изволь; когда хочешь! - отвечал я,обрадовавшись.Вэтуминутуя 
 готов был растерзать его. 
Я тотчас отправился к Ивану Игнатьичу и застал его с иголкоювруках: 
 по препоручению комендантши он нанизывал грибы для сушенья на зиму. "А, Петр 
 Андреич! - сказал он, увидя меня,-добропожаловать!Какэтовасбог 
 принес? по какому делу, смею спросить?" Я в короткихсловахобъяснилему, 
 что я поссорился с Алексеем Иванычем, а его,ИванаИгнатьича,прошубыть 
 моим секундантом. Иван Игнатьич выслушал меня со вниманием, вытараща на меня 
 свои единственный глаз. "Вы изволите говорить, - сказал он мне, - что хотите 
 Алексея Иваныча заколоть и желаете, чтоб я при том был свидетелем?Такли? 
 смею спросить". 
- Точно так. 
- Помилуйте, Петр Андреич! Что это вы затеяли! Вы сАлексеемИванычем 
 побранились? Велика беда! Брань на вороту не виснет. Он вас побранил,авы 
 его выругайте; он вас в рыло, а вы еговухо,вдругое,втретье-и 
 разойдитесь; а мы вас уж помирим. Ато:доброелиделозаколотьсвоего 
 ближнего, смею спросить? И добро б уж закололи вы его: бог с ним, с Алексеем 
 Иванычем; я и сам до него не охотник. Ну, а если он вас просверлит?Начто 
 это будет похоже? Кто будет в дураках, смею спросить? 
Рассуждения благоразумного поручика не поколебали меня. Яосталсяпри 
 своем намерении. "Как вам угодно, - сказалИванИгнатьич,-делайтекак 
 разумеете. Да зачем же мне тут быть свидетелем? К какой стати? Люди дерутся, 
 что за невидальщина, смею спросить? Слава богу, ходиляподшведаипод 
 турку: всего насмотрелся". 
Я кое-как стал изъяснять ему должностьсекунданта,ноИванИгнатьич 
 никак не мог меня понять. "Воля ваша, - сказал он. - Коли уж мне и вмешаться 
 в это дело, так разве пойти к Ивану Кузмичу да донести ему по долгуслужбы, 
 что в фортеции умышляетсязлодействие,противноеказенномуинтересу:не 
 благоугодно ли будет господину коменданту принять надлежащие меры..." 
ЯиспугалсяисталпроситьИванаИгнатьичаничегонесказывать 
 коменданту; насилу его уговорил; он дал мнеслово,иярешилсяотнего 
 отступиться. 
Вечер провеля,пообыкновениюсвоему,укоменданта.Ястарался 
 казаться веселымиравнодушным,дабынеподатьникакогоподозренияи 
 избегнуть докучных вопросов; но, признаюсь, янеимелтогохладнокровия, 
 которым хвалятся почти всегда те, которые находилисьвмоемположении.В 
 этот вечер ярасположенбылкнежностиикумилению.МарьяИвановна 
 нравилась мне болееобыкновенного.Мысль,что,можетбыть,вижуеев 
 последний раз, придавала ейвмоихглазахчто-тотрогательное.Швабрин 
 явился тут же. Я отвел его в сторону и уведомилегоосвоемразговорес 
 Иваном Игнатьичем. "Зачем нам секунданты, - сказал он мне сухо,-безних 
 обойдемся".Мыусловилисьдратьсязаскирдами,чтонаходились подле 
 крепости,иявитьсятуданадругойденьвседьмомчасу утра. Мы 
 разговаривали, по-видимому, так дружелюбно, чтоИванИгнатьичотрадости 
 проболтался. 
"Давно бы так, - сказал он мне с довольным видом,-худоймирлучше 
 доброй ссоры, а и нечестен, так здоров". 
- Что, что, Иван Игнатьич? - сказала комендантша, которая в углу гадала 
 в карты, - я не вслушалась. 
Иван Игнатьич, заметив вомнезнакинеудовольствияивспомнясвое 
 обещание, смутился и не знал, чтоотвечать.Швабринподоспелкнемуна 
 помощь. 
- Иван Игнатьич, - сказал он, - одобряет нашу мировую. 
- А с кем это, мой батюшка, ты ссорился? 
- Мы было поспорили довольно крупно с Петром Андреичем. 
- За что так? 
- За сущую безделицу: за песенку, Василиса Егоровна. 
- Нашли за что ссориться! за песенку!.. да как же это случилось? 
- Да вот как: Петр Андреич сочинил недавно песню и сегодня запел ее при 
 мне, а я затянул мою любимую: 
Капитанская дочь, 
Не ходи гулять в полночь... 
Вышла разладица. Петр Андреич было и рассердился;нопотомрассудил, 
 что всяк волен петь, что кому угодно. Тем и дело кончилось. 
Бесстыдство Швабрина чуть меня не взбесило; но никто,кромеменя,не 
 понял грубых его обиняков; по крайней мере никто не обратил на них внимания. 
 От песенок разговор обратился к стихотворцам, и комендант заметил,чтовсе 
 они люди беспутные и горькие пьяницы,идружескисоветовалмнеоставить 
 стихотворство, как дело службе противное и ни к чему доброму не доводящее. 
Присутствие Швабрина было мне несносно. Я скоро простился с комендантом 
 и с его семейством; пришед домой, осмотрел свою шпагу, попробовал ее конец и 
 лег спать, приказав Савельичу разбудить меня в седьмом часу. 
На другой день в назначенное время ястоялужезаскирдами,ожидая 
 моего противника. Вскоре и он явился. "Нас могут застать, - сказал он мне, - 
 надобно поспешить". Мы сняли мундиры, остались в одних камзолахиобнажили 
 шпаги. В эту минуту из-за скирда вдруг появился Иван Игнатьич и человек пять 
 инвалидов. Он потребовалнасккоменданту.Мыповиновалисьсдосадою; 
 солдатынасокружили,имыотправилисьвкрепостьвследза Иваном 
 Игнатьичем, который вел нас в торжестве, шагая с удивительной важностию. 
Мы вошли в комендантский дом. Иван Игнатьич отворил двери, провозгласив 
 торжественно: "привел!" Нас встретила Василиса Егоровна. "Ах, моибатюшки!. 
 На что это похоже? как? что? в нашей крепости заводить смертоубийство!Иван 
 Кузмич, сейчас их под арест! Петр Андреич! АлексейИваныч!подавайтесюда 
 ваши шпаги, подавайте, подавайте. Палашка, отнеси эти шпагивчулан.Петр 
 Андреич! Этого я от тебя не ожидала. Как тебенесовестно?ДоброАлексей 
 Иваныч: он за душегубство и из гвардии выписан,онивгосподабогане 
 верует; а ты-то что? туда же лезешь?" 
Иван Кузмич вполне соглашался с своею супругою и приговаривал: "А слышь 
 ты,ВасилисаЕгоровнаправдуговорит.Поединкиформальнозапрещеныв 
 воинском артикуле". Между тем Палашка взяла у нас нашишпагииотнеслав 
 чулан. Я не мог не засмеяться. Швабрин сохранилсвоюважность."Привсем 
 моем уважении к вам, - сказал он ей хладнокровно, - не могу не заметить, что 
 напрасно вы изволите беспокоиться, подвергая нас вашемусуду.Предоставьте 
 этоИвануКузмичу:этоегодело".-"Ах!мойбатюшка!-возразила 
 комендантша, - да разве муж и жена не един дух и едина плоть?ИванКузмич! 
 Что ты зеваешь? Сейчас рассади их по разным углам на хлеб да на воду, чтоб у 
 них дурь-то прошла; да пусть отец Герасимналожитнанихэпитимию,чтоб 
 молили у бога прощения да каялись перед людьми". 
Иван Кузмич не знал, на что решиться. Марья Ивановнабылачрезвычайно 
 бледна. Мало-помалу буря утихла; комендантшауспокоиласьизаставиланас 
 друг другапоцеловать.Палашкапринесланамнашишпаги.Мывышлиот 
 коменданта по-видимому примиренные. Иван Игнатьич нас сопровождал. "Каквам 
 не стыдно было, - сказал я ему сердито, - доносить на наскомендантупосле 
 того, как дали мне слово того не делать?" - "Как бог свят, яИвануКузмичу 
 того не говорил, - отвечал он, - Василиса Егоровна выведала все от меня. Она 
 всем и распорядилась без ведома коменданта. Впрочем, слава богу, что все так 
 кончилось". С этим словом он повернул домой, а Швабрин и я остались наедине. 
 "Наше дело этим кончиться не может", - сказал яему."Конечно,-отвечал 
 Швабрин, - вы своею кровью будете отвечать мне за вашу дерзость; но за нами, 
 вероятно,станут присматривать. Несколько дней нам должно будет 
 притворяться. До свидания!" И мы расстались как ни в чем не бывали. 
Возвратясь к коменданту, я,пообыкновениюсвоему,подселкМарье 
 Ивановне.ИванаКузмичанебылодома;ВасилисаЕгоровназанятабыла 
 хозяйством.Мыразговариваливполголоса.МарьяИвановна с нежностию 
 выговаривала мне за беспокойство, причиненное всем моею ссорою сШвабриным. 
 "Я так и обмерла, - сказала она, - когда сказали нам, что вы намерены биться 
 на шпагах. Как мужчины странны! За одно слово, о котором через неделюверно 
 б они позабыли, они готовы резаться и жертвоватьнетолькожизнию,нои 
 совестию и благополучием тех, которые... Но я уверена, чтоневызачинщик 
 ссоры. Верно, виноват Алексей Иваныч". 
- А почему же вы так думаете, Марья Ивановна? 
- Да так... он такой насмешник! Я не люблю АлексеяИваныча.Оночень 
 мне противен; а странно: ни за что б я не хотела, чтоб и яемутакжене 
 нравилась. Это меня беспокоило бы страх. 
- А как вы думаете, Марья Ивановна? Нравитесь ли вы ему, или нет? 
Марья Ивановна заикнулась и покраснела. 
- Мне кажется, - сказала она, - я думаю, что нравлюсь. 
- Почему же вам так кажется? 
- Потому что он за меня сватался. 
- Сватался! Он за вас сватался? Когда же? 
- В прошлом году. Месяца два до вашего приезда. 
- И вы не пошли? 
- Как изволитевидеть.АлексейИваныч,конечно,человекумный,и 
 хорошей фамилии, и имеет состояние; но как подумаю, чтонадобнобудетпод 
 венцом при всех с ним поцеловаться... Ни за что! ни за какие благополучия! 
Слова Марьи Ивановны открыли мне глаза и объяснили мне многое. Японял 
 упорное злоречие, которым Швабрин ее преследовал. Вероятно, замечал оннашу 
 взаимную склонность и старался отвлечь нас друг отдруга.Слова,подавшие 
 повод к нашей ссоре, показались мне еще более гнусными, когда, вместо грубой 
 и непристойной насмешки, увидел я в них обдуманную клевету. Желание наказать 
 дерзкого злоязычника сделалось во мне еще сильнее, и яснетерпениемстал 
 ожидать удобного случая. 
Я дожидался недолго. На другой день, когда сидел я заэлегиейигрыз 
 перо в ожидании рифмы, Швабрин постучался под моим окошком. Я оставилперо, 
 взял шпагу и к нему вышел. "Зачем откладывать? - сказал мнеШвабрин,-за 
 нами не смотрят. Сойдем к реке. Там никто нам не помешает".Мыотправились 
 молча. Опустясь по крутой тропинке, мы остановились у самой реки иобнажили 
 шпаги. Швабрин был искуснее меня, но я сильнее и смелее, иmonsieurБопре, 
 бывший некогда солдатом, дал мне несколько уроков в фехтовании, которыми я и 
 воспользовался. Швабрин не ожидал найти во мнестольопасногопротивника. 
 Долго мы не могли сделать друг другу никакого вреда; наконец,приметя,что 
 Швабрин ослабевает, я стал с живостию на него наступать и загнал его почти в 
 самую реку. Вдруг услышал я свое имя, громко произнесенное.Яоглянулсяи 
 увидел Савельича, сбегающего ко мне понагорнойтропинке...Вэтосамое 
 время меня сильно кольнуло в грудь пониже правого плеча; яупалилишился 
 чувств. 

Глава V 
ЛЮБОВЬ 

Ах ты, девка, девка красная! 
Не ходи, девка, молода замуж; 
Ты спроси, девка, отца, матери, 
Отца, матери, роду-племени; 
Накопи, девка, ума-разума, 
Ума-разума, приданова. 

Песня народная. 

Буде лучше меня найдешь, позабудешь. 
Если хуже меня найдешь, воспомянешь. 

То же. 

Очнувшись, я несколько времени не мог опомниться и не понимал,чтосо 
 мною сделалось. Я лежал накровати,внезнакомойгорнице,ичувствовал 
 большую слабость. Передо мною стоял Савельичсосвечкоювруках.Кто-то 
 бережно развивал перевязи, которыми грудьиплечобылиуменястянуты. 
 Мало-помалу мысли мои прояснились. Я вспомнил свой поединок и догадался, что 
 был ранен. В эту минуту скрыпнула дверь. "Что? каков?"-произнеспошепту 
 голос, от которого я затрепетал. "Все в одном положении, - отвечалСавельич 
 со вздохом, - все без памяти вот уже пятые сутки". Я хотелоборотиться,но 
 не мог. "Где я? кто здесь?" - сказал я с усилием. Марья Ивановнаподошлак 
 моей кровати и наклонилась ко мне. "Что? как вы себя чувствуете?" -сказала 
 она. "Слава богу, - отвечал я слабым голосом.-Этовы,МарьяИвановна? 
 скажите мне..." Я не в силах былпродолжатьизамолчал.Савельичахнул. 
 Радость изобразилась на его лице. "Опомнился! опомнился! -повторялон.- 
 Слава тебе, владыко! Ну, батюшка Петр Андреич! напугал тыменя!легколи? 
 пятые сутки!.." Марья Ивановна перервала его речь. "Не говори сниммного, 
 Савельич, - сказала она. - Он еще слаб". Онавышлаитихонькопритворила 
 дверь. Мысли мои волновались. Итак, я был в доме коменданта, МарьяИвановна 
 входила ко мне. Я хотелсделатьСавельичунекоторыевопросы,ностарик 
 замотал головою и заткнул себе уши.Ясдосадоюзакрылглазаивскоре 
 забылся сном. 
Проснувшись, подозвал я Савельича и вместо его увидел перед собою Марью 
 Ивановну;ангельскийголосееменяприветствовал.Не могу выразить 
 сладостного чувства, овладевшего мною в эту минуту.Ясхватилеерукуи 
 прильнул к ней, обливая слезами умиления. Маша не отрывала ее... и вдругее 
 губки коснулись моей щеки, и я почувствовалихжаркийисвежийпоцелуй. 
 Огонь пробежал по мне. "Милая, добрая Марья Ивановна, - сказал я ей, -будь 
 моеюженою,согласисьнамоесчастие".Онаопомнилась. "Ради бога 
 успокойтесь, - сказала она, отняв у меня свою руку. - Выещевопасности: 
 рана может открыться. Поберегите себя хоть дляменя".Сэтимсловомона 
 ушла, оставя меня в упоении восторга. Счастиевоскресиломеня.Онабудет 
 моя! она меня любит! Эта мысль наполняла все мое существование. 
С той поры мне час отчасустановилосьлучше.Менялечилполковой 
 цирюльник, ибо в крепости другого лекаря не было, и, слава богу, не умничал. 

 Молодость и природа ускорили мое выздоровление. Все семейство комендантаза 
 мною ухаживало. Марья Ивановна от меня не отходила. Разумеется,припервом 
 удобном случаеяпринялсязапрерванноеобъяснение,иМарьяИвановна 
 выслушала меня терпеливее. Онабезовсякогожеманствапризналасьмнев 
 сердечной склонности и сказала, что ееродители,конечно,радыбудутее 
 счастию. "Но подумай хорошенько, - прибавила она, - со стороны твоихродных 
 не будет ли препятствия?" 
Я задумался. В нежности матушкиной я не сомневался,но,знаянрави 
 образ мыслей отца, я чувствовал, что любовь моя не слишком его тронет ичто 
 он будет на нее смотреть как на блажьмолодогочеловека.Ячистосердечно 
 признался в том Марье Ивановне и решился, однако, писать к батюшке как можно 
 красноречивее, прося родительского благословения.ЯпоказалписьмоМарье 
 Ивановне, которая нашлаегостольубедительнымитрогательным,чтоне 
 сомневалась в успехе его и предалась чувствам нежного своего сердца совсею 
 доверчивостию молодости и любви. 
Со Швабриным я помирился в первые дни моего выздоровления. Иван Кузмич, 
 выговаривая мне за поединок, сказал мне: "Эх, Петр Андреич! надлежало бы мне 
 посадить тебя под арест, да ты уж и без того наказан.ААлексейИванычу 
 меня таки сидит в хлебном магазине под караулом, и шпага егоподзамкому 
 Василисы Егоровны. Пускай он себе надумается да раскается".Яслишкомбыл 
 счастлив, чтоб хранить в сердце чувство неприязненное.Ясталпроситьза 
 Швабрина,идобрыйкомендант,ссогласиясвоейсупруги,решилсяего 
 освободить. Швабрин пришел ко мне; он изъявил глубокое сожаление о том,что 
 случилось между нами; признался, чтобылкругомвиноват,ипросилменя 
 забыть о прошедшем. Будучи от природы не злопамятен, я искренно простилему 
 и нашу ссору и рану, мною от него полученную. В клевете его виделядосаду 
 оскорбленного самолюбия и отвергнутой любвиивеликодушноизвинялсвоего 
 несчастного соперника. 
Вскоре я выздоровел и мог перебраться на моюквартиру.Снетерпением 
 ожидал я ответа на посланное письмо, не смея надеяться и стараясьзаглушить 
 печальные предчувствия. СВасилисойЕгоровнойисеемужемяещене 
 объяснялся; но предложение мое не должно было их удивить.Ния,ниМарья 
 Ивановна не старались скрывать от них свои чувства, имызаранеебылиуж 
 уверены в их согласии. 
Наконец однажды утром Савельич вошел ко мне, держа врукахписьмо.Я 
 схватил его с трепетом. Адрес был написан рукоюбатюшки.Этоприуготовило 
 меня к чему-то важному, ибо обыкновенно письма писала ко мне матушка, а он в 
 концеприписывалнесколькострок.Долгонераспечатываляпакета и 
 перечитывал торжественную надпись: "Сыну моему Петру АндреевичуГриневу,в 
 Оренбургскую губернию,вБелогорскуюкрепость".Ястаралсяпопочерку 
 угадать расположение духа, в котором писано было письмо; наконец решился его 
 распечатать и с первых строк увидел, что все дело пошло к черту.Содержание 
 письма было следующее: 
"Сын мой Петр! Письмо твое, в котором просишьтынасородительском 
 нашем благословении и согласии на брак с Марьей Ивановой дочерьюМироновой, 
 мы получили 15-го сего месяца, и не только ни моего благословения, нимоего 
 согласия дать я тебе не намерен, но еще и собираюсь до тебя добраться даза 
 проказы твои проучить тебя путем как мальчишку, несмотря на твойофицерской 
 чин: ибо ты доказал, что шпагу носить еще недостоин, которая пожалована тебе 
 на защиту отечества, а не для дуелей с такими же сорванцами, каковтысам. 
 Немедленно буду писать к АндреюКарловичу,просяегоперевеститебяиз 
 Белогорской крепости куда-нибудьподальше,гдебыдурьутебяпрошла. 
 Матушка твоя, узнав о твоем поединке иотом,чтотыранен,сгорести 
 занемогла и теперь лежит. Что из тебя будет? Молю бога, чтоб тыисправился, 
 хоть и не смею надеяться на его великую милость, Отец твой А. Г." 
Чтение сего письмавозбудиловомнеразныечувствования.Жестокие 
 выражения,накоторыебатюшканепоскупился,глубокооскорбилименя. 
 Пренебрежение, с каким он упоминал о Марье Ивановне, казалось мнестольже 
 непристойным, как и несправедливым. 
Мысль о переведении моем из Белогорской крепости меня ужасала; но всего 
 более огорчило меня известие о болезни матери. Я негодовал на Савельича,не 
 сомневаясь, что поединок мой стал известен родителям через него. Шагаявзад 
 и вперед по тесной моей комнате, я остановился перед ним и сказал,взглянув 
 на него грозно: "Видно тебе не довольно, чтоя,благодарятебя,ранени 
 целый месяц был на краю гроба: ты и мать мою хочешь уморить".Савельичбыл 
 поражен как громом. "Помилуй, сударь, - сказал он, чуть незарыдав,-что 
 это изводишь говорить? Я причина, что тыбылранен!Богвидит,бежаля 
 заслонить тебя своею грудью от шпагиАлексеяИваныча!Старостьпроклятая 
 помешала. Да что ж я сделал матушке-то твоей?" - "Что ты сделал?-отвечал 
 я. - Кто просил тебя писать на меня доносы? разве тыприставленкомнев 
 шпионы?" - "Я? писал на тебядоносы?-отвечалСавельичсослезами.- 
 Господи царю небесный! Так изволь-ка прочитать,чтопишеткомнебарин: 
 увидишь, как я доносил на тебя". Тут он вынул из кармана письмо, и япрочел 
 следующее: 
"Стыдно тебе, старый пес, что ты, невзирая на моистрогиеприказания, 
 мне не донес о сыне моемПетреАндреевичеичтопосторонниепринуждены 
 уведомлять меня о его проказах.Таклиисполняешьтысвоюдолжностьи 
 господскую волю? Я тебя, старого пса! пошлю свиней пасти за утайку правдыи 
 потворство к молодому человеку. С получением сего приказываю тебе немедленно 
 отписать ко мне, каково теперьегоздоровье,окоторомпишутмне,что 
 поправилось; да в какое именно место он ранен и хорошо ли его залечили". 
Очевидно было, что Савельич передо мноюбылправичтоянапрасно 
 оскорбил его упреком и подозрением. Я просил у него прощения; но старикбыл 
 неутешен. "Вот до чегоядожил,-повторялон,-воткакихмилостей 
 дослужился от своих господ! Я и старый пес, и свинопас, даяжипричина 
 твоей раны? Нет, батюшка Петр Андреич! не я, проклятый мусье всемувиноват: 
 он научил тебятыкатьсяжелезнымивертеламидапритопывать,какбудто 
 тыканием да топанием убережешься отзлогочеловека!Нужнобылонанимать 
 мусье да тратить лишние деньги!" 
Но кто же брал на себя труд уведомитьотцамоегоомоемповедении? 
 Генерал? Но он, казалось, обо мне не слишком заботился;аИванКузмичне 
 почелзанужноерапортоватьомоемпоединке.Ятерялсявдогадках. 
 Подозрения мои остановились на Швабрине. Он один имел выгоду в доносе, коего 
 следствием могло быть удаление мое изкрепостииразрывскомендантским 
 семейством. Я пошел объявить обо всем Марье Ивановне. Она встретила меняна 
 крыльце. "Что это с вами сделалось? - сказала она, увидевменя.-Каквы 
 бледны!" - "Все кончено!" - отвечал яиотдалейбатюшкинописьмо.Она 
 побледнела в свою очередь. Прочитав,онавозвратиламнеписьмодрожащею 
 рукою и сказала дрожащим голосом: "Видно, мне не судьба...Родныевашине 
 хотят меня в свою семью. Буди во всем воля господня! Бог лучше нашего знает, 
 что нам надобно. Делать нечего, Петр Андреич; будьте хоть вы счастливы..." - 
 "Этому не бывать! - вскричал я, схватив ее за руку,-тыменялюбишь;я 
 готов на все. Пойдем, кинемся в ноги к твоим родителям; они люди простые, не 
 жестокосердые гордецы... Они нас благословят; мы обвенчаемся...атам,со 
 временем, я уверен, мы умолим отца моего; матушкабудетзанас;онменя 
 простит..." - "Нет, Петр Андреич, - отвечала Маша, - я не выйду за тебябез 
 благословения твоих родителей. Без их благословения не будеттебесчастия. 
 Покоримся воле божией. Коли найдешь себе суженую, коли полюбишь другую - бог 
 с тобою, Петр Андреич; а я за вас обоих..." Тутоназаплакалаиушлаот 
 меня; я хотел было войти за нею в комнату,ночувствовал,чтобылнев 
 состоянии владеть самим собою, и воротился домой. 
Я сидел,погруженныйвглубокуюзадумчивость,каквдругСавельич 
 прервал мои размышления. "Вот, сударь, - сказал он, подаваямнеисписанный 
 лист бумаги, - посмотри, доносчик ли я на своегобаринаистараюсьлия 
 помутить сына с отцом." Я взял из рук его бумагу: это был ответ Савельича на 
 полученное им письмо. Вот он от слова до слова: 
"Государь Андрей Петрович, 
отец наш милостивый! 
Милостивое писание ваше я получил,вкоторомизволишьгневатьсяна 
 меня, раба вашего, что-де стыдно мне не исполнять господскихприказаний;а 
 я, не старый пес, а верныйвашслуга,господскихприказанийслушаюсьи 
 усердно вам всегда служил и дожилдоседыхволос.ЯжпрорануПетра 
 Андреича ничего к вам не писал, чтобнеиспужатьпонапрасну,и,слышно, 
 барыня, мать наша Авдотья Васильевна и так с испугу слегла, и за ее здоровие 
 бога буду молить. А Петр Андреич ранен был под правоеплечо,вгрудьпод 
 самую косточку, в глубину на полтора вершка, и лежал он в доме у коменданта, 
 куда принесли мыегосберега,илечилегоздешнийцирюльникСтепан 
 Парамонов; и теперь Петр Андреич, слава богу,здоров,ипронего,кроме 
 хорошего, нечего и писать. Командиры, слышно,имдовольны;ауВасилисы 
 Егоровны он как родной сын. А что с нимслучиласьтакаяоказия,тобыль 
 молодцу не укора: конь и о четырех ногах,даспотыкается.Аизволитевы 
 писать, что сошлете меня свиней пасти, и на то ваша боярскаяволя.Засим 
 кланяюсь рабски. Верный холоп ваш 
Архип Савельев". 
Я не мог несколько раз не улыбнуться, читаяграмотудоброгостарика. 
 Отвечать батюшке я был не в состоянии;ачтобуспокоитьматушку,письмо 
 Савельича мне показалось достаточным. 
С той поры положение мое переменилось. Марья Ивановна почти со мноюне 
 говорила и всячески старалась избегать меня. Дом комендантасталдляменя 
 постыл. Мало-помалу приучился я сидеть один у себя дома.ВасилисаЕгоровна 
 сначала за то мне пеняла; но, видя мое упрямство, оставила меня впокое.С 
 Иваном Кузмичом виделся я только, когда того требовала служба. СоШвабриным 
 встречался редко и неохотно, тем более что замечалвнемскрытуюксебе 
 неприязнь, что и утверждало меня в моих подозрениях. Жизнь моя сделалась мне 
 несносна. Я впалвмрачнуюзадумчивость,которуюпиталиодиночествои 
 бездействие. Любовь моя разгоралась в уединении и часотчасустановилась 
 мне тягостнее. Я потерял охоту к чтениюисловесности.Духмойупал.Я 
 боялсяилисойтисума,или удариться в распутство. Неожиданные 
 происшествия, имевшие важное влияние на всю мою жизнь, дали вдруг моейдуше 
 сильное и благое потрясение. 

Глава VI 
ПУГАЧЕВЩИНА 

Вы, молодые ребята, послушайте, 
Что мы, старые старики, будем сказывати. 

Песня. 

Прежде нежели приступлю к описанию странных происшествий,коимябыл 
 свидетель, я должен сказать несколько слов о положении, в котором находилась 
 Оренбургская губерния в конце 1773 года. 
Сия обширная и богатаягубернияобитаемабыламножествомполудиких 
 народов,признавшихещенедавновладычествороссийскихгосударей. Их 
 поминутные возмущения, непривычка к законам и гражданской жизни, легкомыслие 
 и жестокость требовали со стороны правительстванепрестанногонадзорадля 
 удержания их в повиновении. Крепости выстроеныбыливместах,признанных 
 удобными, заселены по большей части казаками, давнишними обладателями яицких 
 берегов.Нояицкиеказаки,долженствовавшие охранять спокойствие и 
 безопасность сего края, с некоторого временибылисамидляправительства 
 неспокойными и опасными подданными. В 1772 году произошловозмущениевих 
 главном городке. Причиною тому были строгие меры, предпринятые 
 генерал-майором Траубенбергом, дабы привести войско к должномуповиновению. 
 Следствием было варварскоеубиениеТраубенберга,своевольнаяпеременав 
 управлении и, наконец, усмирение бунта картечью и жестокими наказаниями. 
Это случилось несколько временипередприбытиеммоимвБелогорскую 
 крепость. Все было уже тихо или казалось таковым; начальствослишкомлегко 
 поверило мнимому раскаянию лукавых мятежников, которые злобствовали втайне и 
 выжидали удобного случая для возобновления беспорядков. 
Обращаюсь к своему рассказу. 
Однажды вечером (это было в начале октября1773года)сиделядома 
 один, слушая вой осеннего ветра и смотря в окно на тучи, бегущие мимолуны. 
 Пришли меня звать от имени коменданта. Ятотчасотправился.Укоменданта 
 нашел я Швабрина, Ивана Игнатьича и казацкого урядника. В комнате не было ни 
 Василисы Егоровны, ни Марьи Ивановны. Комендант со мною поздоровался с видом 
 озабоченным. Он запер двери, всех усадил, кроме урядника,которыйстоялу 
 дверей, вынул из кармана бумагуисказалнам:"Господаофицеры,важная 
 новость! Слушайте, что пишет генерал". Тут он надел очки и прочел следующее: 
"Господину коменданту Белогорской крепости 
Капитану Миронову. 
По секрету. 
Симизвещаювас,чтоубежавшийиз-подкарауладонскойказак и 
 раскольник Емельян Пугачев, учиня непростительную дерзость принятием на себя 
 имени покойного императора ПетраIII,собралзлодейскуюшайку,произвел 
 возмущение в яицких селениях иужевзялиразорилнесколькокрепостей, 
 производя везде грабежи и смертные убийства. Того ради, сполучениемсего, 
 имеете вы, господин капитан, немедленно принять надлежащие меры котражению 
 помянутого злодея и самозванца, а буде можно иксовершенномууничтожению 
 оного, если он обратится на крепость, вверенную вашему попечению". 
- Принять надлежащие меры! - сказал комендант, снимая очки искладывая 
 бумагу. - Слышь ты, легко сказать. Злодей-то, видно, силен; аунасвсего 
 сто тридцать человек, не считая казаков, на которых плоха надежда, не в укор 
 буди тебе сказано, Максимыч. (Урядникусмехнулся.)Однакоделатьнечего, 
 господа офицеры! Будьте исправны,учредитекараулыданочныедозоры;в 
 случае нападения запирайте ворота да выводите солдат. Ты,Максимыч,смотри 
 крепко за своими казаками. Пушку осмотреть да хорошенько вычистить.Апуще 
 всего содержите все это в тайне, чтоб в крепости никто не мог отомузнать 
 преждевременно. 
Раздав сии повеления, Иван Кузмич насраспустил.Явышелвместесо 
 Швабриным, рассуждая о том,чтомыслышали."Кактыдумаешь,чемэто 
 кончится?" - спросил я его. "Бог знает, - отвечал он, -посмотрим.Важного 
 покамест еще ничего не вижу. Если же..." Тут он задумался и в рассеянии стал 
 насвистывать французскую арию. 
Несмотря на всенашипредосторожности,вестьопоявленииПугачева 
 разнеслась по крепости. Иван Кузмич, хоть и очень уважал свою супругу, но ни 
 за что на свете не открыл бы ей тайны,ввереннойемупослужбе.Получив 
 письмоотгенерала,ондовольноискуснымобразомвыпроводилВасилису 
 Егоровну, сказав ей, будто бы отец ГерасимполучилизОренбургакакие-то 
 чудные известия, которые содержит в великой тайне. Василиса Егоровнатотчас 
 захотела отправиться в гости к попадье и, по совету Ивана Кузмича,взялас 
 собою и Машу, чтоб ей не было скучно одной. 
Иван Кузмич, оставшисьполнымхозяином,тотчаспослалзанами,а 
 Палашку запер в чулан, чтоб она не могла нас подслушать. 
Василиса Егоровна возвратиласьдомой,неуспевничеговыведатьот 
 попадьи, и узнала, что во время ее отсутствия было у Ивана Кузмича совещание 
 и что Палашка была под замком. Она догадалась, что былаобманутамужем,и 
 приступила к нему с допросом. Но Иван Кузмич приготовилсякнападению.Он 
 нимало не смутился и бодро отвечал своей любопытной сожительнице:"Аслышь 
 ты, матушка, бабы наши вздумали печи топить соломою; акакоттогоможет 
 произойти несчастие, то я и отдал строгий приказ впредь соломою бабампечей 
 не топить, а топить хворостом и валежником". -"Адлячегожбылотебе 
 запирать Палашку? - спросила комендантша. - За что бедная девка просиделав 
 чулане, пока мы не воротились?" Иван Кузмич не былприготовленктаковому 
 вопросу; онзапуталсяипробормоталчто-тооченьнескладное.Василиса 
 Егоровна увидела коварство своего мужа; но, зная,чтоничегоотнегоне 
 добьется, прекратила свои вопросы и завела речь о соленыхогурцах,которые 
 Акулина Памфиловна приготовляла совершенно особенным образом.Вовсюночь 
 Василиса Егоровна не могла заснуть и никак не могла догадаться, что бы такое 
 было в голове ее мужа, о чем бы ей нельзя было знать. 
На другой день, возвращаясь от обедни,онаувиделаИванаИгнатьича, 
 который вытаскивал из пушки тряпички, камушки, щепки, бабкиисорвсякого 
 рода,запиханныйвнееребятишками."Что бы значили эти военные 
 приготовления? - думала комендантша, - уж не ждут ли нападения от киргизцев? 
 Но неужто Иван Кузмич стал бы от меня таитьтакиепустяки?"Онакликнула 
 Ивана Игнатьича, с твердым намерением выведать от него тайну, которая мучила 
 ее дамское любопытство. 
Василиса Егоровна сделала ему несколько замечаний касательно хозяйства, 
 как судия, начинающий следствие вопросами посторонними, дабы сперваусыпить 
 осторожностьответчика.Потом,помолчавнесколькоминут,она глубоко 
 вздохнула и оказала, качая головою: "Господи боже мой! Вишькакиеновости! 
 Что из этого будет?" 
- И, матушка! - отвечал Иван Игнатьич. - Богмилостив:солдатунас 
 довольно, пороху много,пушкуявычистил.АвосьдадимотпорПугачеву. 
 Господь не выдаст, свинья не съест! 
- А что за человек этот Пугачев? - спросила комендантша. 
Тут Иван Игнатьич заметил, что проговорился, изакусилязык.Ноуже 
 было поздно. Василиса Егоровна принудила его вовсемпризнаться,давему 
 слово не рассказывать о том никому. 
Василиса Егоровна сдержала свое обещание и никому не сказала ниодного 
 слова, кроме как попадье, и то потому только, что короваееходилаещев 
 степи и могла быть захвачена злодеями. 
Вскоре все заговорили о Пугачеве. Толки были различны. Комендант послал 
 урядника с поручением разведать хорошенько обо всем по соседнимселениями 
 крепостям. Урядник возвратился через два дня и объявил, что в степи верст за 
 шестьдесят от крепости видел он множество огней и слышал отбашкирцев,что 
 идет неведомая сила. Впрочем,немогонсказатьничегоположительного, 
 потому что ехать дальше побоялся. 
В крепости между казаками заметносталонеобыкновенноеволнение;во 
 всех улицахонитолпилисьвкучки,тихоразговаривалимеждусобоюи 
 расходились, увидя драгуна или гарнизонногосолдата.Посланыбыликним 
 лазутчики.Юлай,крещеныйкалмык,сделалкомендантуважноедонесение. 
 Показания урядника, по словам Юлая, были ложны: по возвращении своем лукавый 
 казак объявил своим товарищам,чтоонбылубунтовщиков,представлялся 
 самому их предводителю, который допустил его к своейрукеидолгосним 
 разговаривал. Комендант немедленнопосадилурядникаподкараул,аЮлая 
 назначилнаегоместо.Этановостьпринятабылаказаками с явным 
 неудовольствием.Онигромкороптали, и Иван Игнатьич, исполнитель 
 комендантского распоряжения, слышал своими ушами, как они говорили: "Вот ужо 
 тебе будет, гарнизонная крыса!" Комендант думалвтотжеденьдопросить 
 своего арестанта; но урядник бежал из-под караула, вероятно при помощи своих 
 единомышленников. 
Новоеобстоятельствоусилилобеспокойствокоменданта.Схваченбыл 
 башкирец с возмутительными листами. По семуслучаюкомендантдумалопять 
 собрать своих офицеров и для того хотел опять удалить Василису Егоровнупод 
 благовидным предлогом. Но как Иван Кузмич был человексамыйпрямодушныйи 
 правдивый, то иненашелдругогоспособа,кромекакединождыужеим 
 употребленного. 
"Слышь ты, Василиса Егоровна, - сказал он ей покашливая. - Отец Герасим 
 получил, говорят, из города..." - "Полно врать,ИванКузмич,-перервала 
 комендантша, - ты, знать, хочешь собрать совещание да безменяпотолковать 
 об Емельяне Пугачеве; да лих не проведешь!"ИванКузмичвытаращилглаза. 
 "Ну, матушка, -сказалон,-колитыужевсезнаешь,так,пожалуй, 
 оставайся; мы потолкуем и при тебе". - "То-то, батько мой, - отвечала она, - 
 не тебе бы хитрить; посылай-ка за офицерами". 
Мы собрались опять. Иван Кузмич в присутствии жены прочел нам воззвание 
 Пугачева, писанное каким-нибудь полуграмотным казаком. Разбойник объявляло 
 своем намерении немедленно идти на нашу крепость; приглашал казаков и солдат 
 в свою шайку, а командиров увещевалнесупротивляться,угрожаяказниюв 
 противном случае. Воззвание написано было в грубых, но сильных выраженияхи 
 должно было произвести опасное впечатление на умы простых людей. 
"Каков мошенник!-воскликнулакомендантша.-Чтосмеетещенам 
 предлагать! Выйти к нему навстречу и положить к ногамегознамена!Ахон 
 собачий сын! Да разве не знает он, что мы уже сорок лет вслужбеивсего, 
 славабогу,насмотрелись?Неужто нашлись такие командиры, которые 
 послушались разбойника?" 
- Кажется, не должно бы, - отвечал ИванКузмич.-Аслышно,злодей 
 завладел уж многими крепостями. 
- Видно, он в самом деле силен, - заметил Швабрин. 
- А вот сейчасузнаемнастоящуюегосилу,-сказалкомендант.- 
 Василиса Егоровна,даймнеключотанбара.ИванИгнатьич,приведи-ка 
 башкирца да прикажи Юлаю принести сюда плетей. 
- Постой, Иван Кузмич, - сказала комендантша, вставая сместа.-Дай 
 уведу Машу куда-нибудь из дому; а то услышит крик,перепугается.Даия, 
 правду сказать, не охотница до розыска. Счастливо оставаться. 
Пытка в старину так былаукорененавобычаяхсудопроизводства,что 
 благодетельныйуказ,уничтожившийоную,долгооставалсябезо всякого 
 действия. Думали, что собственное признание преступника необходимо былодля 
 его полногообличения,-мысльнетольконеосновательная,нодажеи 
 совершенно противнаяздравомуюридическомусмыслу:ибо,еслиотрицание 
 подсудимого не приемлется в доказательство его невинности, то признаниеего 
 и того менеедолжнобытьдоказательствомеговиновности.Дажеиныне 
 случается мне слышать старыхсудей,жалеющихобуничтоженииварварского 
 обычая. В наше же время никто не сомневался в необходимости пытки, ни судьи, 
 ни подсудимые. Итак, приказание коменданта никого из наснеудивилоине 
 встревожило. Иван Игнатьич отправился за башкирцем, который сиделванбаре 
 под ключом у комендантши, ичерезнесколькоминутневольникапривелив 
 переднюю. Комендант велел его к себе представить. 
Башкирец с трудом шагнул через порог (он был в колодке) и, сняв высокую 
 свою шапку, остановился у дверей. Я взглянул на него и содрогнулся.Никогда 
 не забуду этого человека. Ему казалось лет за семьдесят. У него небылони 
 носа, ни ушей. Голова его былавыбрита;вместобородыторчалонесколько 
 седых волос; он был малого росту, тощ исгорблен;ноузенькиеглазаего 
 сверкали еще огнем."Эхе!-сказалкомендант,узнав,пострашнымего 
 приметам, одного из бунтовщиков, наказанных в 1741 году.-Даты,видно, 
 старый волк, побывал в наших капканах. Ты, знать, не впервойужебунтуешь, 
 коли у тебя так гладко выстрогана башка.Подойди-капоближе;говори,кто 
 тебя подослал?" 
Старый башкирец молчал и гляделнакомендантасвидомсовершенного 
 бессмыслия. "Что же ты молчишь? -продолжалИванКузмич,-алибельмес 
 по-русски не разумеешь? Юлай, спроси-ка у него по-вашему, кто его подослал в 
 нашу крепость?" 
Юлай повторил на татарском языкевопросИванаКузмича.Нобашкирец 
 глядел на него с тем же выражением и не отвечал ни слова. 
- Якши, - сказал комендант, - ты у меня заговоришь. Ребята! сымите-ка с 
 него дурацкий полосатый халат давыстрочитеемуспину.Смотриж,Юлай: 
 хорошенько его! 
Два инвалида сталибашкирцараздевать.Лицонесчастногоизобразило 
 беспокойство. Он оглядывался на все стороны, как зверок,пойманныйдетьми. 
 Когда ж один из инвалидов взял его руки и, положив их себе около шеи, поднял 
 старика на свои плечи, а Юлай взял плетьизамахнулся,-тогдабашкирец 
 застонал слабым, умоляющим голосом и, кивая головою, открыл рот,вкотором 
 вместо языка шевелился короткий обрубок. 
Когда вспомню, что это случилось на моем веку и чтонынедожилядо 
 кроткого царствования императора Александра, немогунедивитьсябыстрым 
 успехам просвещения и распространению правил человеколюбия. Молодой человек! 
 если записки мои попадутся в твои руки, вспомни,чтолучшиеипрочнейшие 
 изменения суть те,которыепроисходятотулучшениянравов,безвсяких 
 насильственных потрясений. 
Все были поражены. "Ну, - сказал комендант, - видно, нам от неготолку 
 не добиться. Юлай, отведи башкирца в анбар. А мы, господа,койочемеще 
 потолкуем". 
Мы стали рассуждать о нашемположении,каквдругВасилисаЕгоровна 
 вошла в комнату, задыхаясь и с видом чрезвычайно встревоженным. 
- Что это с тобою сделалось? - спросил изумленный комендант. 
- Батюшки, беда! - отвечала ВасилисаЕгоровна.-Нижнеозернаявзята 
 сегодня утром. Работник отца Герасима сейчас оттуда воротился. Он видел, как 
 ее брали. Комендант и все офицеры перевешаны. Всесолдатывзятывполон. 
 Того и гляди злодеи будут сюда. 
Неожиданнаявестьсильноменя поразила. Комендант Нижнеозерной 
 крепости, тихий и скромный молодой человек, был мне знаком:месяцазадва 
 перед тем проезжал он из Оренбурга с молодой своей женою и останавливалсяу 
 Ивана Кузмича. Нижнеозерная находилась от нашей крепости верстах вдвадцати 
 пяти. С часу на час должно было и наможидатьнападенияПугачева.Участь 
 Марьи Ивановны живо представилась мне, и сердце у меня так и замерло. 
- Послушайте, Иван Кузмич! - сказал я коменданту. - Долгнашзащищать 
 крепость до последнего нашего издыхания;обэтомиговоритьнечего.Но 
 надобно подумать о безопасности женщин. Отправьте их в Оренбург, если дорога 
 еще свободна, или в отдаленную, болеенадежнуюкрепость,кудазлодеине 
 успели бы достигнуть. 
Иван Кузмич оборотился к жене и сказал ей: 
- А слышь ты, матушка, и в самом деле, не отправить ли вас подале, пока 
 не управимся мы с бунтовщиками? 
- И, пустое! - сказала комендантша. - Где такая крепость, куда быпули 
 не залетали? Чем Белогорская ненадежна? Слава богу, двадцатьвторойгодв 
 нейпроживаем.Видалиибашкирцевикиргизцев:авосьиотПугачева 
 отсидимся! 
- Ну, матушка, - возразил Иван Кузмич, - оставайся, пожалуй, коли ты на 
 крепость нашунадеешься.ДасМашей-точтонамделать?Хорошо,коли 
 отсидимся или дождемся сикурса; ну, а коли злодеи возьмут крепость? 
- Ну, тогда... - Тут Василиса Егоровна заикнулась и замолчаласвидом 
 чрезвычайного волнения. 
- Нет, Василиса Егоровна, - продолжал комендант, замечая, что слова его 
 подействовали, может быть, в первый раз в его жизни. - Маше здесь оставаться 
 не гоже. Отправим ее в Оренбург к ее крестной матери: там и войскаипушек 
 довольно,истенакаменная.Даитебесоветовалбыснеютудаже 
 отправиться; даром, что ты старуха, а посмотри,чтостобоюбудет,коли 
 возьмут фортецию приступом. 
- Добро, - сказала комендантша, - так и быть, отправим Машу. Аменяи 
 во сне не проси: не поеду. Нечего мне под старость лет расставаться стобою 
 да искать одинокой могилы на чужой сторонке. Вместе жить, вместе и умирать. 
- И то дело, - сказал комендант. - Ну, медлить нечего. Ступайготовить 
 Машу в дорогу. Завтра чем свет ее и отправим; да дадимейиконвой,хоть 
 людей лишних у нас и нет. Да где же Маша? 
- У Акулины Памфиловны, - отвечала комендантша. - Ейсделалосьдурно, 
 как услышала о взятииНижнеозерной;боюсь,чтобынезанемогла.Господи 
 владыко, до чего мы дожили! 
ВасилисаЕгоровнаушлахлопотатьоботъездедочери.Разговор у 
 коменданта продолжался; но я уже в него не мешался и ничего не слушал. Марья 
 Ивановна явилась к ужину бледная и заплаканная. Мы отужинали молча ивстали 
 из-застоласкорееобыкновенного;простясьсо всем семейством, мы 
 отправились по домам. Но я нарочно забыл свою шпагу и воротилсязанею:я 
 предчувствовал, что застану Марью Ивановну одну. В самом деле, она встретила 
 меня в дверях и вручила мне шпагу. "Прощайте, Петр Андреич!-сказалаона 
 мне со слезами. - Меня посылают в Оренбург. Будьте живы исчастливы;может 
 быть, господь приведет нас друг с другом увидеться; если же нет..." Тутона 
 зарыдала. Я обнял ее. "Прощай, ангел мой, - сказал я, - прощай,моямилая, 
 моя желанная! Что бы со мною нибыло,верь,чтопоследняямоямысльи 
 последняя молитва будет о тебе!" Маша рыдала, прильнув кмоейгруди.Яс 
 жаром ее поцеловал и поспешно вышел из комнаты. 

Глава VII 
ПРИСТУП 

Голова моя, головушка, 
Голова послуживая! 
Послужила моя головушка 
Ровно тридцать лет и три года. 
Ах, не выслужила головушка 
Ни корысти себе, ни радости, 
Как ни слова себе доброго 
И ни рангу себе высокого; 
Только выслужила головушка 
Два высокие столбика, 
Перекладинку кленовую, 
Еще петельку шелковую. 

Народная песня. 

В эту ночь я не спал и не раздевался. Я намерен был отправиться на заре 
 к крепостным воротам, откуда МарьяИвановнадолжнабылавыехать,итам 
 проститься с нею в последний раз. Ячувствовалвсебевеликуюперемену: 
 волнение души моей было мне гораздо менеетягостно,нежелитоуныние,в 
 котором еще недавно был я погружен. С грустию разлукисливалисьвомнеи 
 неясные, носладостныенадежды,инетерпеливоеожиданиеопасностей,и 
 чувства благородного честолюбия. Ночь прошла незаметно. Я хотел уже выйти из 
 дому, как дверь моя отворилась и ко мне явился капрал с донесением, что наши 
 казаки ночью выступили из крепости, взяв насильно с собою Юлая, и чтооколо 
 крепости разъезжают неведомые люди. Мысль,чтоМарьяИвановнанеуспеет 
 выехать, ужаснула меня; япоспешнодалкапралунескольконаставленийи 
 тотчас бросился к коменданту. 
Уж рассветало. Я летелпоулице,какуслышал,чтозовутменя.Я 
 остановился. "Куда вы? - сказал Иван Игнатьич, догоняя меня.- Иван Кузмич на 
 валу и послал меня за вами. Пугач пришел". - "Уехала лиМарьяИвановна?- 
 спросил я с сердечным трепетом". - "Не успела, - отвечалИванИгнатьич,- 
 дорога в Оренбург отрезана; крепость окружена. Плохо, Петр Андреич!" 
Мы пошлинавал,возвышение,образованноеприродойиукрепленное 
 частоколом. Там уже толпились все жители крепости. Гарнизон стоялвружье. 
 Пушкутудаперетащили накануне. Комендант расхаживал перед своим 
 малочисленным строем. Близость опасности одушевляла старого воинабодростию 
 необыкновенной. По степи, не в дальнем расстоянииоткрепости,разъезжали 
 человек двадцать верхами. Они, казалося, казаки, но между иминаходилисьи 
 башкирцы, которых легко можно было распознатьпоихрысьимшапкамипо 
 колчанам. Комендант обошелсвоевойско,говорясолдатам:"Ну,детушки, 
 постоим сегодня за матушку государыню и докажем всемусвету,чтомылюди 
 бравые и присяжные!" Солдаты громко изъявили усердие.Швабринстоялподле 
 меня и пристально глядел на неприятеля. Люди, разъезжающие встепи,заметя 
 движение в крепости, съехалисьвкучкуисталимеждусобоютолковать. 
 Комендант велел Ивану Игнатьичу навести пушку на их толпуисамприставил 
 фитиль. Ядро зажужжало и пролетелонадними,несделавникакоговреда. 
 Наездники, рассеясь, тотчас ускакали из виду, и степь опустела. 
Тут явилась на валу Василиса Егоровна и с нею Маша, не хотевшая отстать 
 от нее. "Ну, что? - сказала комендантша.-Каковоидетбаталья?Гдеже 
 неприятель?" - "Неприятель недалече, - отвечал Иван Кузмич. - Бог даст,все 
 будет ладно. Что, Маша, страшно тебе?" - "Нет, папенька,-отвечалаМарья 
 Ивановна, - дома одной страшнее". Тут она взглянуланаменяисусилием 
 улыбнулась. Я невольно стиснул рукоять моейшпаги,вспомня,чтонакануне 
 получил ее из ее рук, как бы на защиту моей любезной. Сердце моегорело.Я 
 воображалсебяеерыцарем.Яжаждалдоказать,чтобыл достоин ее 
 доверенности, и с нетерпением стал ожидать решительной минуты. 
В этовремяиз-завысоты,находившейсявполверстеоткрепости, 
 показались новые конные толпы, и вскорестепьусеяласьмножествомлюдей, 
 вооруженных копьями и сайдаками. Между ими набеломконеехалчеловекв 
 красном кафтане, с обнаженнойсаблеювруке:этобылсамПугачев.Он 
 остановился; его окружили, и, как видно, по его повелению,четыречеловека 
 отделились и во весь опор подскакали под самую крепость.Мывнихузнали 
 своих изменников. Один из них держал под шапкою лист бумаги;удругогона 
 копье воткнута была голова Юлая, которую, стряхнув, перекинул он к намчрез 
 частокол.Головабедногокалмыкаупалакногамкоменданта.Изменники 
 кричали: "Не стреляйте; выходите вон к государю. Государь здесь!" 
"Вот я вас! - закричал Иван Кузмич. - Ребята!стреляй!"Солдатынаши 
 дали залп. Казак, державший письмо, зашатался и свалилсяслошади;другие 
 поскакалиназад.Явзглянул на Марью Ивановну. Пораженная видом 
 окровавленной головы Юлая,оглушеннаязалпом,онаказаласьбезпамяти. 
 Комендант подозвал капрала и велел ему взять листизрукубитогоказака. 
 Капрал вышел в поле и возвратился, ведя под уздцы лошадь убитого. Онвручил 
 коменданту письмо. Иван Кузмич прочелегопросебяиразорвалпотомв 
 клочки. Между тем мятежники, видимо, приготовлялись к действию. Вскорепули 
 начали свистать около наших ушей, и несколько стрел воткнулись околонасв 
 землю и в частокол. "Василиса Егоровна! - сказал комендант. - Здесь не бабье 
 дело; уведи Машу; видишь: девка ни жива ни мертва". 
Василиса Егоровна, присмиревшая подпулями,взглянуланастепь,на 
 которой заметно было большое движение; потом оборотилась кмужуисказала 
 ему: "Иван Кузмич, в животе исмертибогволен:благословиМашу.Маша, 
 подойди к отцу". 
Маша, бледная и трепещущая, подошла к Ивану Кузмичу, стала на колении 
 поклонилась ему в землю.Старыйкомендантперекрестилеетрижды;потом 
 поднял и,поцеловав,сказалейизменившимсяголосом:"Ну,Маша,будь 
 счастлива. Молись богу: он тебя не оставит. Колинайдетсядобрыйчеловек, 
 дай бог вам любовь да совет. Живите, как жили мы с Василисой Егоровной.Ну, 
 прощай, Маша. Василиса Егоровна, уведи же ее поскорей". (Машакинуласьему 
 на шею и зарыдала.) "Поцелуемся ж и мы, - сказала, заплакав, комендантша.- 
 Прощай, мой Иван Кузмич. Отпустимне,коливчемятебедосадила!"- 
 "Прощай, прощай, матушка! - сказал комендант,обнявсвоюстаруху.-Ну, 
 довольно!Ступайте,ступайтедомой;даколиуспеешь,наденьнаМашу 
 сарафан". Комендантша с дочерью удалились. Я глядел воследМарьиИвановны; 
 она оглянулась и кивнула мне головой. Тут Иван Кузмич оборотилсякнам,и 
 все внимание егоустремилосьнанеприятеля.Мятежникисъезжалисьоколо 
 своего предводителя и вдруг начали слезать с лошадей. "Теперь стойте крепко, 
 - сказал комендант, - будет приступ..." В эту минуту раздался страшныйвизг 
 и крики; мятежникибегомбежаликкрепости.Пушканашазаряженабыла 
 картечью. Комендант подпустил их на самое близкое расстояние и вдруг выпалил 
 опять. Картечь хватила в самую середину толпы.Мятежникиотхлынуливобе 
 стороны и попятились. Предводительихосталсяодинвпереди...Онмахал 
 саблею и, казалось, с жаром их уговаривал... Крикивизг,умолкнувшиена 
 минуту, тотчас снова возобновились."Ну,ребята,-сказалкомендант,- 
 теперь отворяй ворота, бей в барабан. Ребята! вперед, на вылазку, за мною!" 
Комендант, Иван Игнатьич и я мигом очутились закрепостнымвалом;но 
 обробелый гарнизон не тронулся. "Что ж вы, детушки, стоите? - закричалИван 
 Кузмич. - Умирать такумирать:делослуживое!"Вэтуминутумятежники 
 набежали на нас и ворвалисьвкрепость.Барабанумолк;гарнизонбросил 
 ружья; меня сшибли было с ног, но я встал и вместесмятежникамивошелв 
 крепость. Комендант, раненный вголову,стоялвкучкезлодеев,которые 
 требовали от него ключей. Я бросился было к нему на помощь: несколькодюжих 
 казаков схватили меня и связали кушаками, приговаривая: "Вот ужо вамбудет, 
 государевым ослушникам!" Нас потащили по улицам; жители выходили из домовс 
 хлебом и солью. Раздавался колокольный звон. Вдруг закричаливтолпе,что 
 государь на площади ожидает пленных и принимает присягу.Народповалилна 
 площадь; нас погнали туда же. 
Пугачев сидел в креслах на крыльцекомендантскогодома.Нанембыл 
 красный казацкий кафтан, обшитый галунами. Высокая соболья шапка сзолотыми 
 кистями была надвинута на его сверкающиеглаза.Лицоегопоказалосьмне 
 знакомо. Казацкие старшины окружали его. Отец Герасим, бледныйидрожащий, 
 стоял у крыльца, с крестомвруках,и,казалось,молчаумолялегоза 
 предстоящиежертвы.Наплощадиставилинаскоро виселицу. Когда мы 
 приближились,башкирцыразогналинароди нас представили Пугачеву. 
 Колокольный звон утих;насталаглубокаятишина."Которыйкомендант?"- 
 спросил самозванец. Наш урядник выступил из толпы и указал на Ивана Кузмича. 
 Пугачев грозно взглянул на старика и сказал ему: "Кактысмелпротивиться 
 мне, своему государю?" Комендант, изнемогая от раны, собрал последние силы и 
 отвечал твердым голосом: "Ты мне не государь, тыворисамозванец,слышь 
 ты!" Пугачев мрачно нахмурился и махнулбелымплатком.Несколькоказаков 
 подхватили старогокапитанаипотащиликвиселице.Наееперекладине 
 очутился верхом изувеченный башкирец, которого допрашивали мынакануне.Он 
 держал в руке веревку, ичерезминутуувиделябедногоИванаКузмича, 
 вздернутого на воздух. Тогда привели к Пугачеву Ивана Игнатьича."Присягай, 
 - сказал ему Пугачев, - государю Петру Феодоровичу!" - "Ты нам негосударь, 
 - отвечал Иван Игнатьич, повторяя слова своего капитана. - Ты, дядюшка,вор 
 и самозванец!" Пугачев махнул опять платком, и добрыйпоручикповисподле 
 своего старого начальника. 
Очередь была за мною. Я глядел смело наПугачева,готовясьповторить 
 ответ великодушных моих товарищей. Тогда, кнеописанномумоемуизумлению, 
 увидел я средимятежныхстаршинШвабрина,обстриженноговкружокив 
 казацком кафтане. Он подошел к Пугачеву и сказал ему на ухо несколькослов. 
 "Вешать его!" - сказал Пугачев, не взглянув уже на меня. Мне накинули на шею 
 петлю. Я стал читать про себя молитву, принося богу искреннеераскаяниево 
 всех моих прегрешениях и моля его о спасении всех близких моему сердцу. Меня 
 притащили под виселицу. "Не бось, не бось", - повторяли мне губители,может 
 быть и вправдужелаяменяободрить.Вдругуслышалякрик:"Постойте, 
 окаянные! погодите!.." Палачи остановились. Гляжу: Савельич лежит в ногаху 
 Пугачева. "Отец родной! -говорилбедныйдядька.-Чтотебевсмерти 
 барского дитяти? Отпусти его; за него тебе выкупдадут;адляпримераи 
 страха ради вели повесить хоть менястарика!"Пугачевдалзнак,именя 
 тотчас развязали и оставили. "Батюшка наш тебя милует", -говорилимне.В 
 эту минуту не могу сказать, чтоб я обрадовался своему избавлению, нескажу, 
 однако ж, чтоб я о нем и сожалел. Чувствования мои были слишком смутны. Меня 
 снова привели к самозванцу и поставили перед ним на колени. Пугачев протянул 
 мне жилистую свою руку. "Целуй руку, целуй руку!" - говорили около меня.Но 
 я предпочел бы самую лютую казньтакомуподломуунижению."БатюшкаПетр 
 Андреич! - шептал Савельич, стоя за мною и толкая меня. - Неупрямься!что 
 тебе стоит? плюнь да поцелуй у злод... (тьфу!) поцелуй у него ручку".Яне 
 шевелился. Пугачев опустил руку, сказав с усмешкою: "Его благородие,знать, 
 одурел от радости. Подымите его!" Меня подняли и оставили на свободе. Я стал 
 смотреть на продолжение ужасной комедии. 
Жители начали присягать. Они подходили один за другим, целуя распятие и 
 потомкланяясьсамозванцу.Гарнизонныесолдатыстоялитутже.Ротный 
 портной, вооруженныйтупымисвоиминожницами,резалунихкосы.Они, 
 отряхиваясь, подходили к рукеПугачева,которыйобъявлялимпрощениеи 
 принимал в свою шайку.Всеэтопродолжалосьоколотрехчасов.Наконец 
 Пугачев встал с кресел и сошел с крыльца в сопровождении своих старшин.Ему 
 подвели белого коня, украшенного богатой сбруей. Два казакавзялиегопод 
 руки и посадили на седло. Он объявил отцуГерасиму,чтобудетобедатьу 
 него. В эту минуту раздался женский крик. Несколько разбойников вытащилина 
 крыльцо Василису Егоровну, растрепанную и раздетую донага. Один из них успел 
 уже нарядиться в еедушегрейку.Другиетаскалиперины,сундуки,чайную 
 посуду, белье и всю рухлядь. "Батюшки мои!-кричалабеднаястарушка.- 
 Отпустите душу на покаяние. Отцы родные, отведитеменякИвануКузмичу". 
 Вдруг она взглянула на виселицу и узнала своего мужа. "Злодеи!-закричала 
 она в исступлении. - Что это вы с ним сделали? Светтымой,ИванКузмич, 
 удалая солдатская головушка! не тронули тебяништыкипрусские,нипули 
 турецкие; не в честном бою положилтысвойживот,асгинулотбеглого 
 каторжника!" - "Унять старую ведьму!" - сказал Пугачев.Тутмолодойказак 
 ударил ее саблею по голове, и она упала мертвая на ступени крыльца.Пугачев 
 уехал; народ бросился за ним. 

Глава VIII 
НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ 

Незваный гость хуже татарина. 

Пословица. 

Площадь опустела. Я все стоял наодномместеинемогпривестив 
 порядок мысли, смущенные столь ужасными впечатлениями. 
Неизвестность о судьбе Марьи Ивановны пуще всего меня мучила. Гдеона? 
 что с нею? успела ли спрятаться? надежно ли ее убежище?.. Полныйтревожными 
 мыслями, я вошел в комендантскийдом...Всебылопусто;стулья,столы, 
 сундуки были переломаны; посудаперебита;всерастаскано.Явзбежалпо 
 маленькой лестнице, которая вела в светлицу, и в первый раз отродувошелв 
 комнату Марьи Ивановны. Я увидел ее постелю,перерытуюразбойниками;шкап 
 был разломан и ограблен; лампадка теплиласьещепередопустелымкивотом. 
 Уцелело и зеркальце,висевшеевпростенке...Гдежбылахозяйкаэтой 
 смиренной,девическойкельи?Страшнаямысльмелькнулавумемоем:я 
 вообразил ее в руках у разбойников... Сердце мое сжалось... Я горько, горько 
 заплакал и громко произнес имя моейлюбезной...Вэтуминутупослышался 
 легкий шум, и из-за шкапа явилась Палаша, бледная и трепещущая. 
- Ах, Петр Андреич! - сказала она,сплеснувруками.-Какойденек! 
 какие страсти!.. 
- А Марья Ивановна? - спросил я нетерпеливо, - что Марья Ивановна? 
- Барышня жива, - отвечала Палаша. - Она спрятана у Акулины Памфиловны. 
- У попадьи! - вскричал я с ужасом. - Боже мой! да там Пугачев!.. 
Я бросился вон из комнаты, мигом очутился на улице и опрометьюпобежал 
 в дом священника, ничего не видя и не чувствуя. Там раздавались крики, хохот 
 и песни... Пугачев пировал с своими товарищами. Палаша прибежала туда жеза 
 мною. Я подослалеевызватьтихонькоАкулинуПамфиловну.Черезминуту 
 попадья вышла ко мне в сени с пустым штофом в руках. 
- Ради бога! где Марья Ивановна? - спросил я с неизъяснимым волнением. 
- Лежит, моя голубушка, у менянакровати,тамзаперегородкою,- 
 отвечала попадья. - Ну, Петр Андреич, чуть было не стряслась беда, да, слава 
 богу, все прошло благополучно: злодей только что уселсяобедать,какона, 
 моя бедняжка, очнется да застонет!.. Я так и обмерла. Он услышал: "А кто это 
 у тебя охает, старуха?" Я вору в пояс: "Племянница моя, государь; захворала, 
 лежит, вот уж другая неделя". -"Амолодатвояплемянница?"-"Молода, 
 государь". - "А покажи-ка мне, старуха, свою племянницу". -Уменясердце 
 так и екнуло, да нечего было делать. - "Изволь, государь; только девка-то не 
 сможет встать и прийти к твоей милости". - "Ничего, старуха, я исампойду 
 погляжу". И ведьпошелокаянныйзаперегородку;кактыдумаешь!ведь 
 отдернул занавес, взглянул ястребиными своими глазами!-иничего...бог 
 вынес! А веришь ли, я и батька мой так ужиприготовилиськмученической 
 смерти. К счастию, она, мояголубушка,неузналаего.Господивладыко, 
 дождалисьмыпраздника!Нечегосказать!бедныйИванКузмич!кто бы 
 подумал!.. А Василиса-то Егоровна? А Иван-то Игнатьич? Его-то за что?..Как 
 это вас пощадили? А каков Швабрин, Алексей Иваныч? Ведь остригся в кружоки 
 теперь у нас тут же с ними пирует! Проворен, нечего сказать. А как сказала я 
 про больную племянницу, так он, веришь ли, таквзглянулнаменя,какбы 
 ножом насквозь; однако не выдал, спасибоемуизато.-Вэтуминуту 
 раздались пьяные крики гостей и голос отца Герасима. Гоститребоваливина, 
 хозяин кликал сожительницу. Попадья расхлопоталась. - Ступайтесебедомой, 
 Петр Андреич, - сказала она, - теперь не до вас;узлодеевпопойкаидет. 
 Беда, попадетесь под пьяную руку.Прощайте,ПетрАндреич.Чтобудетто 
 будет; авось бог не оставит. 
Попадья ушла. Несколько успокоенный, я отправился к себенаквартиру. 
 Проходя мимо площади, я увидел несколько башкирцев, которые теснилисьоколо 
 виселицы истаскивалисапогисповешенных;струдомудержаляпорыв 
 негодования,чувствуябесполезностьзаступления. По крепости бегали 
 разбойники, грабя офицерскиедома.Вездераздавалиськрикипьянствующих 
 мятежников. Я пришел домой. Савельич встретил меня у порога. "Слава богу!- 
 вскричал он, увидя меня. - Я было думал, что злодеи опятьтебяподхватили. 
 Ну, батюшка Петр Андреич!веришьли?всеунасразграбили,мошенники: 
 платье, белье, вещи, посуду - ничего не оставили. Да что уж! Слава богу, что 
 тебя живого отпустили! А узнал ли ты, сударь, атамана?" 
- Нет, не узнал; а кто ж он такой? 
- Как, батюшка? Ты и позабыл того пьяницу, который выманил у тебя тулуп 
 на постоялом дворе? Заячий тулупчик совсем новешенький; аон,бестия,его 
 так и распорол, напяливая на себя! 
Я изумился.ВсамомделесходствоПугачевасмоимвожатымбыло 
 разительно. Я удостоверился, что Пугачев и он были одноитожелицо,и 
 понял тогда причину пощады, мне оказанной. Я не мог не подивитьсястранному 
 сцеплению обстоятельств: детский тулуп, подаренный бродяге, избавлял меня от 
 петли, ипьяница,шатавшийсяпопостоялымдворам,осаждалкрепостии 
 потрясал государством! 
- Не изволишь ли покушать?-спросилСавельич,неизменныйвсвоих 
 привычках. - Дома ничего нет; пойду пошарю да что-нибудь тебе изготовлю. 
Оставшись один, япогрузилсявразмышления.Чтомнебылоделать? 
 Оставаться в крепости, подвластной злодею, или следовать за его шайкоюбыло 
 неприлично офицеру. Долг требовал, чтобы я явился туда, где служба моя могла 
 еще быть полезна отечеству в настоящих затруднительных обстоятельствах... Но 
 любовь сильно советоваламнеоставатьсяприМарьеИвановнеибытьей 
 защитником и покровителем. Хотя я и предвидел скорую и несомненнуюперемену 
 в обстоятельствах, но все же не мог нетрепетать,воображаяопасностьее 
 положения. 
Размышления мои былипрерваныприходомодногоизказаков,который 
 прибежал с объявлением, что-де "великий государь требуеттебяксебе".- 
 "Где же он?" - спросил я, готовясь повиноваться. 
-Вкомендантском,-отвечалказак.-Послеобедабатюшканаш 
 отправился в баню, а теперь отдыхает. Ну, ваше благородие, повсемувидно, 
 что персона знатная: за обедомскушатьизволилдвухжареныхпоросят,а 
 парится так жарко, что и ТарасКурочкинневытерпел,отдалвеникФомке 
 Бикбаеву да насилу холодной водойоткачался.Нечегосказать:всеприемы 
 такие важные... А в бане, слышно, показывал царские свои знаки на грудях: на 
 одной двуглавый орел, величиною с пятак, а на другой персона его. 
Я не почел нужным оспоривать мнения казака и с ним вместе отправилсяв 
 комендантский дом, заранее воображая себе свидание сПугачевымистараясь 
 предугадать, чем оно кончится. Читатель легко может себе представить, чтоя 
 не был совершенно хладнокровен. 
Начинало смеркаться, когда пришел я к комендантскому дому.Виселицас 
 своими жертвами страшно чернела. Тело бедной комендантшивсеещевалялось 
 под крыльцом, у которого два казакастоялинакарауле.Казак,приведший 
 меня, отправился про меня доложить и, тотчас же воротившись, ввел меня вту 
 комнату, где накануне так нежно прощался я с Марьей Ивановною. 
Необыкновенная картина мне представилась: за столом, накрытым скатертью 
 и установленным штофами истаканами,Пугачевичеловекдесятьказацких 
 старшин сидели, в шапках и цветных рубашках, разгоряченные вином, с красными 
 рожами и блистающими глазами. Между иминебылониШвабрина,нинашего 
 урядника, новобраных изменников. "А,вашеблагородие!-сказалПугачев, 
 увидя меня. - Добро пожаловать; честь и место, милости просим".Собеседники 
 потеснились. Я молча сел на краю стола. Сосед мой, молодой казак, стройный и 
 красивый, налил мне стакан простого вина,докоторогоянекоснулся.С 
 любопытством стал я рассматривать сборище. Пугачев напервомместесидел, 
 облокотись на стол и подпирая черную бородусвоимширокимкулаком.Черты 
 лица его, правильные и довольно приятные, не изъявляли ничего свирепого.Он 
 часто обращался кчеловекулетпятидесяти,называяеготографом,то 
 Тимофеичем, а иногда величая его дядюшкою. Все обходилисьмеждусобоюкак 
 товарищии не оказывали никакого особенного предпочтения своему 
 предводителю. Разговор шел об утреннем приступе, об успехевозмущенияио 
 будущихдействиях.Каждыйхвастал,предлагалсвоимненияи свободно 
 оспоривал Пугачева. И на сем-то странном военном совете решено былоидтик 
 Оренбургу: движение дерзкое, и которое чуть было неувенчалосьбедственным 
 успехом! Поход былобъявленкзавтрашнемудню."Ну,братцы,-сказал 
 Пугачев,-затянем-канасонгрядущиймоюлюбимуюпесенку.Чумаков! 
 Начинай!" Сосед мой затянул тонким голоском заунывную бурлацкую песню ивсе 
 подхватили хором: 

Не шуми, мати зеленая дубровушка, 
Не мешай мне доброму молодцу думу думати. 
Что заутра мне доброму молодцу в допрос идти 
Перед грозного судью, самого царя. 
Еще станет государь-царь меня спрашивать: 
Ты скажи, скажи, детинушка крестьянский сын, 
Уж как с кем ты воровал, с кем разбой держал, 
Еще много ли с тобой было товарищей? 
Я скажу тебе, надежа православный царь, 
Всее правду скажу тебе, всю истину, 
Что товарищей у меня было четверо: 
Еще первый мой товарищ темная ночь, 
А второй мой товарищ булатный нож, 
А как третий-то товарищ, то мой добрый конь, 
А четвертый мой товарищ, то тугой лук, 
Что рассыльщики мои, то калены стрелы. 
Что возговорит надежа православный царь: 
Исполать тебе, детинушка крестьянский сын, 
Что умел ты воровать, умел ответ держать! 
Я за то тебя, детинушка, пожалую 
Середи поля хоромами высокими, 
Что двумя ли столбами с перекладиной. 

Невозможнорассказать,какое действие произвела на меня эта 
 простонародная песня про виселицу, распеваемая людьми, обреченными виселице. 
 Их грозные лица, стройные голоса, унылое выражение,котороепридавалиони 
 словам и без того выразительным, - все потрясало менякаким-топиитическим 
 ужасом. 
Гости выпилиещепостакану,всталииз-застолаипростилисьс 
 Пугачевым. Я хотел за ними последовать, но Пугачев сказал мне: "Сиди; я хочу 
 с тобою переговорить". Мы остались глаз на глаз. 
Несколько минут продолжалось обоюдное наше молчание. Пугачев смотрел на 
 меня пристально, изредка прищуривая левыйглазсудивительнымвыражением 
 плутовства и насмешливости. Наконец он засмеялся,истакоюнепритворной 
 веселостию, что и я, глядя на него, стал смеяться, сам не зная чему. 
- Что, ваше благородие? - сказал он мне. - Струсил ты, признайся, когда 
 молодцымоинакинулитебеверевкунашею?Ячаю,небо с овчинку 
 показалось... А покачался бы на перекладине, если бы не твой слуга. Я тотчас 
 узнал старого хрыча. Ну, думал ли ты, ваше благородие, что человек,который 
 вывел тебя к умету, был сам великий государь?(Тутонвзялнасебявид 
 важный и таинственный.) Ты крепко передо мною виноват, - продолжал он, -но 
 я помиловал тебя за твою добродетель, за то, что ты оказал мне услугу, когда 
 принужден я был скрываться от своих недругов. То ли еще увидишь! Так лиеще 
 тебя пожалую, когда получу свое государство! Обещаешьсялислужитьмнес 
 усердием? 
Вопрос мошенника и его дерзость показались мне так забавны,чтояне 
 мог не усмехнуться. 
- Чему ты усмехаешься? - спросил он меня нахмурясь. - Или ты не веришь, 
 что я великий государь? Отвечай прямо. 
Я смутился: признать бродягугосударембыляневсостоянии:это 
 казалось мне малодушием непростительным. Назвать его вглазаобманщиком- 
 было подвергнуть себя погибели; и то, на что был яготовподвиселицеюв 
 глазах всего народаивпервомпылунегодования,теперьказалосьмне 
 бесполезной хвастливостию. Я колебался. Пугачев мрачнождалмоегоответа. 
 Наконец (и еще ныне с самодовольствием поминаюэтуминуту)чувстводолга 
 восторжествовало во мне надслабостиючеловеческою.ЯотвечалПугачеву: 
 "Слушай; скажу тебе всю правду. Рассуди, могу ли я признать в тебе государя? 
 Ты человек смышленый: ты сам увидел бы, что я лукавствую". 
- Кто же я таков, по твоему разумению? 
- Бог тебя знает; но кто бы ты ни был, ты шутишь опасную шутку. 
Пугачев взглянул на меня быстро. "Так ты не веришь, - сказал он, - чтоб 
 я был государь Петр Федорович? Ну, добро. А разве нет удачи удалому? Разве в 
 старину Гришка Отрепьев не царствовал? Думай про меня что хочешь, а отменя 
 не отставай. Какое тебе дело доиного-прочего?Ктонипоп,тотбатька. 
 Послужи мне верой и правдою, и я тебя пожалую и в фельдмаршалы ивкнязья. 
 Как ты думаешь?" 
- Нет, - отвечал я с твердостию. - Яприродныйдворянин;яприсягал 
 государыне императрице: тебе служить не могу. Коли ты в самомдележелаешь 
 мне добра, так отпусти меня в Оренбург. 
Пугачев задумался. "А коли отпущу, - сказал он, - так обещаешься липо 
 крайней мере против меня не служить?" 
- Как могу тебе в этом обещаться? - отвечал я. -Самзнаешь,немоя 
 воля: велятидтипротивтебя-пойду,делатьнечего.Тытеперьсам 
 начальник; сам требуешь повиновения от своих. На что это будет похоже,если 
 я от службы откажусь, когда службамояпонадобится?Головамоявтвоей 
 власти: отпустишь меня - спасибо; казнишь - бог тебе судья; а я сказалтебе 
 правду. 
Моя искренность поразила Пугачева. "Так и быть, - сказал он, ударя меня 
 по плечу. - Казнить так казнить, миловать так миловать. Ступай себенавсе 
 четыре стороны и делай что хочешь. Завтраприходисомноюпроститься,а 
 теперь ступай себе спать, и меня уж дрема клонит". 
Я оставил Пугачева и вышел на улицу. Ночь была тихая и морозная.Месяц 
 и звезды ярко сияли,освещаяплощадьивиселицу.Вкрепостивсебыло 
 спокойно и темно.Тольковкабакесветилсяогоньираздавалиськрики 
 запоздалых гуляк. Явзглянулнадомсвященника.Ставнииворотабыли 
 заперты. Казалось, все в нем было тихо. 
Я пришел к себе наквартируинашелСавельича,горюющегопомоем 
 отсутствии. Весть о свободе моей обрадовалаегонесказанно."Славатебе, 
 владыко! - сказал он перекрестившись. - Чем свет оставим крепостьипойдем 
 куда глаза глядят. Я тебекое-чтозаготовил;покушай-ка,батюшка,даи 
 почивай себе до утра, как у Христа за пазушкой". 
Я последовал его совету и, поужинавсбольшимаппетитом,заснулна 
 голом полу, утомленный душевно и физически. 

Глава IX 
РАЗЛУКА 

Сладко было спознаваться 
Мне, прекрасная, с тобой; 
Грустно, грустно расставаться, 
Грустно, будто бы с душой. 

Херасков. 

Рано утром разбудилменябарабан.Япошелнасборноеместо.Там 
 строились уже толпы пугачевские около виселицы, где все еще висели вчерашние 
 жертвы. Казаки стояли верхами,солдатыподружьем.Знаменаразвевались. 
 Несколько пушек, между коих узнал я инашу,поставленыбылинапоходные 
 лафеты.Всежителинаходилисьтутже,ожидаясамозванца.У крыльца 
 комендантскогодомаказакдержалподуздцыпрекрасную белую лошадь 
 киргизской породы. Я искалглазамителакомендантши.Онобылоотнесено 
 немного в сторону и прикрыто рогожею. Наконец Пугачев вышел из сеней.Народ 
 снял шапки. Пугачев остановился на крыльце и со всеми поздоровался. Одиниз 
 старшин подал ему мешок с медными деньгами, и он стал их метать пригоршнями. 
 Народ с криком бросилсяихподбирать,иделообошлосьнебезувечья. 
 Пугачева окружали главные из его сообщников.МеждуимистоялиШвабрин. 
 Взоры наши встретились; в моем он мог прочесть презрение, и он отворотился с 
 выражением искренней злобы и притворной насмешливости. Пугачев, увидевменя 
 в толпе, кивнул мне головою и подозвал к себе. "Слушай, - сказал онмне.- 
 Ступай сей же час в Оренбург и объяви от меня губернатору и всемгенералам, 
 чтоб ожидали меня к себечерезнеделю.Присоветуйимвстретитьменяс 
 детской любовию и послушанием; не то не избежать им лютой казни.Счастливый 
 путь, ваше благородие! - Потом обратился он к народу и сказал,указываяна 
 Швабрина: - Вот вам, детушки, новый командир: слушайтесь его во всем,аон 
 отвечает мне за вас и за крепость". С ужасом услышал ясиислова:Швабрин 
 делался начальником крепости; Марья Ивановна оставалась в его власти!Боже, 
 что с нею будет! Пугачев сошел с крыльца. Ему подвелилошадь.Онпроворно 
 вскочил в седло, не дождавшись казаков, которые хотели было подсадить его. 
В это время из толпы народа, вижу, выступил мойСавельич,подходитк 
 Пугачеву и подает ему лист бумаги. Я не мог придумать, что изтоговыйдет. 
 "Это что?" - спросил важно Пугачев."Прочитай,такизводишьувидеть",- 
 отвечал Савельич.Пугачевпринялбумагуидолгорассматривалсвидом 
 значительным. "Что ты так мудренопишешь?-сказалоннаконец.-Наши 
 светлые очи не могут тут ничего разобрать. Где мой обер-секретарь?" 
Молодой малый вкапральскоммундирепроворноподбежалкПугачеву. 
 "Читай вслух", -сказалсамозванец,отдаваяемубумагу.Ячрезвычайно 
 любопытствовалузнать,очемдядька мой вздумал писать Пугачеву. 
 Обер-секретарь громогласно стал по складам читать следующее: 
- "Два халата, миткалевый и шелковый полосатый, на шесть рублей". 
- Это что значит? - сказал, нахмурясь, Пугачев. 
- Прикажи читать далее, - отвечал спокойно Савельич. 
Обер-секретарь продолжал: 
- "Мундир из тонкого зеленого сукна на семь рублей. 
Штаны белые суконные на пять рублей. 
Двенадцать рубах полотняных голландских с манжетами на десять рублей. 
Погребец с чайною посудою на два рубля с полтиною..." 
- Что за вранье? - прервал Пугачев. - Какое мне дело до погребцов идо 
 штанов с манжетами? 
Савельич крякнул и стал объясняться. 
- Это, батюшка, изволишь видеть, реестр барскомудобру,раскраденному 
 злодеями... 
- Какими злодеями? - спросил грозно Пугачев. 
- Виноват: обмолвился, - отвечал Савельич. - Злодеи не злодеи,атвои 
 ребята таки пошарили да порастаскали. Не гневись: конь и о четырех ногахда 
 спотыкается. Прикажи уж дочитать. 
- Дочитывай, - сказал Пугачев. Секретарь продолжал: 
- "Одеяло ситцевое, другое тафтяное на хлопчатой бумаге четыре рубля. 
Шуба лисья, крытая алым ратином, 40 рублей. 
Еще заячий тулупчик, пожалованный твоей милости на постоялом дворе,15 
 рублей". 
- Это что еще! - вскричал Пугачев, сверкнув огненными глазами. 
Признаюсь, яперепугалсязабедногомоегодядьку.Онхотелбыло 
 пуститься опять в объяснения, но Пугачев его прервал: "Как ты смел лезтько 
 мне с такими пустяками? - вскричал он, выхватя бумагуизруксекретаряи 
 бросив ее в лицо Савельичу. - Глупый старик! Их обобрали: экая беда?Даты 
 должен, старый хрыч, вечно бога молить за меня да за моих ребят зато,что 
 ты и с барином-то своим не висите здесь вместе с моими ослушниками... Заячий 
 тулуп! Я-те дам заячий тулуп! Да знаешь ли ты, что я с тебя живого кожу велю 
 содрать на тулупы?" 
- Как изволишь, - отвечал Савельич, - а ячеловекподневольныйиза 
 барское добро должен отвечать. 
Пугачев был, видно, в припадке великодушия. Он отворотилсяиотъехал, 
 не сказав более ни слова. Швабринистаршиныпоследовализаним.Шайка 
 выступила из крепости в порядке. Народ пошел провожать Пугачева.Яостался 
 на площади один с Савельичем. Дядькамойдержалврукахсвойреестри 
 рассматривал его с видом глубокого сожаления. 
Видя мое доброе согласиесПугачевым,ондумалупотребитьоноев 
 пользу; но мудрое намерение ему не удалось.Ясталбылоегобранитьза 
 неуместное усердие и не мог удержаться от смеха. "Смейся, сударь, -отвечал 
 Савельич, - смейся; а как придется нам сызнова заводитьсявсемхозяйством, 
 так посмотрим, смешно ли будет". 
Я спешилвдомсвященникаувидетьсясМарьейИвановной.Попадья 
 встретила меня с печальнымизвестием.НочьюуМарьиИвановныоткрылась 
 сильная горячка. Она лежала без памяти и в бреду. Попадья ввеламенявее 
 комнату. Я тихо подошел к ее кровати. Переменавеелицепоразиламеня. 
 Больная меня не узнала. Долго стоял я перед нею, не слушая ни отца Герасима, 
 ни доброй жены его, которые, кажется, меня утешали. Мрачные мысливолновали 
 меня. Состояние бедной,беззащитнойсироты,оставленнойпосредизлобных 
 мятежников, собственное мое бессилие устрашали меня. Швабрин,Швабринпуще 
 всеготерзал мое воображение. Облеченный властию от самозванца, 
 предводительствуя в крепости, где оставалась несчастная девушка-невинный 
 предмет его ненависти, он мог решиться на все.Чтомнебылоделать?Как 
 подать ей помощь? Как освободить из рук злодея? Оставалось одно средство:я 
 решился тот жечасотправитьсявОренбург,дабыторопитьосвобождение 
 Белогорской крепости и по возможноститомусодействовать.Япростилсяс 
 священником и с Акулиной Памфиловной, с жаром поручая ей ту, которую почитал 
 уже своею женою. Я взял руку бедной девушки и поцеловал ее, орошаяслезами. 
 "Прощайте, - говорила мне попадья, провожая меня, - прощайте, ПетрАндреич. 
 Авось увидимся в лучшее время. Не забывайтенасипишитекнампочаще. 
 БеднаяМарьяИвановна,кромевас,неимееттеперьниутешения, ни 
 покровителя". 
Вышед на площадь,яостановилсянаминуту,взглянулнависелицу, 
 поклонилсяей,вышелизкрепостиипошел по Оренбургской дороге, 
 сопровождаемый Савельичем, который от меня не отставал. 
Я шел, занятый своими размышлениями, как вдруг услышал за собою конский 
 топот. Оглянулся; вижу: из крепости скачет казак, держа башкирскую лошадьв 
 поводья и делая издали мнезнаки.Яостановилсяивскореузналнашего 
 урядника. Он, подскакав, слез с своей лошади и сказал, отдаваямнеповодья 
 другой: "Ваше благородие! Отец наш вам жалует лошадь и шубу ссвоегоплеча 
 (к седлу привязан был овчинныйтулуп).Даеще,-примолвил,запинаясь, 
 урядник, - жалует он вам... полтинуденег...даярастерялеедорогою; 
 проститевеликодушно".Савельичпосмотрелнанегокосои проворчал: 
 "Растерял дорогою! А что же у тебя побрякивает за пазухой? Бессовестный!"- 
 "Что у менязапазухой-топобрякивает?-возразилурядник,нималоне 
 смутясь. - Бог с тобою, старинушка! Это бренчит уздечка, анеполтина".- 
 "Добро, - сказал я, прерывая спор.-Благодариотменятого,ктотебя 
 прислал; а растерянную полтину постарайся подобратьнавозвратномпутии 
 возьми себе на водку". - "Очень благодарен, ваше благородие, -отвечалон, 
 поворачивая свою лошадь, - вечно за вас буду бога молить". При сих словах он 
 поскакал назад, держась одной рукою за пазуху, ичерезминутускрылсяиз 
 виду. 
Я надел тулуп и сел верхом, посадив за собою Савельича. "Вот видишь ли, 
 сударь, - сказал старик, - что я недаром подал мошеннику челобитье:вору-то 
 стало совестно, хоть башкирская долговязая кляча да овчинный тулуп нестоят 
 и половины того, что они, мошенники, у нас украли, и того, чтотыемусам 
 изволил пожаловать; да все же пригодится,аслихойсобакихотьшерсти 
 клок". 

Глава Х 
ОСАДА ГОРОДА 

Заняв луга и горы, 
С вершины, как орел, бросал на град он взоры. 
За станом повелел соорудить раскат 
И, в нем перуны скрыв, в нощи привесть под град. 

Херасков. 

ПриближаяськОренбургу,увиделимытолпуколодниковсобритыми 
 головами, с лицами,обезображеннымищипцамипалача.Ониработалиоколо 
 укреплений под надзором гарнизонных инвалидов. Иные вывозили в тележках сор, 
 наполнявший ров; другие лопатками копали землю; навалукаменщикитаскали 
 кирпичичинилигородскуюстену.Уворотчасовыеостановилинас и 
 потребовали наших паспортов.Какскоросержантуслышал,чтояедуиз 
 Белогорской крепости, то и повел меня прямо в дом генерала. 
Я застал его в саду. Он осматривал яблони, обнаженные дыханием осени, и 
 с помощию старого садовника бережно их укутывалтеплойсоломой.Лицоего 
 изображало спокойствие, здоровье и добродушие. Онмнеобрадовалсяистал 
 расспрашивать об ужасных происшествиях, коим я былсвидетель.Ярассказал 
 ему все. Старик слушал меня со вниманием и между тем отрезывал сухиеветви. 
 "Бедный Миронов! - сказал он, когда кончил я свою печальную повесть. -Жаль 
 его: хороший был офицер. И мадам Миронов добрая была дама и какая майстерица 
 грибы солить! А что Маша, капитанская дочка?" Я отвечал, что она осталасьв 
 крепости на руках у попадьи. "Ай, ай, ай! - заметил генерал.-Этоплохо, 
 очень плохо. На дисциплину разбойников никак нельзя положиться. Что будетс 
 бедной девушкою?" Я отвечал, что до Белогорской крепостинедалеко,ичто, 
 вероятно, его превосходительство не замедлит выслать войско для освобождения 
 бедныхеежителей.Генералпокачалголовоюс видом недоверчивости. 
 "Посмотрим, посмотрим, - сказал он. - Об этоммыещеуспеемпотолковать. 
 Прошу ко мне пожаловать на чашку чаю: сегодня у меня будет военный совет. Ты 
 можешь нам дать верные сведения о бездельникеПугачевеиобеговойске. 
 Теперь покамест поди отдохни". 
Я пошел на квартиру, мне отведенную, где Савельич уже хозяйничал,ис 
 нетерпениемсталожидатьназначенноговремени. Читатель легко себе 
 представит, что я не преминул явиться на совет, долженствовавший иметь такое 
 влияние на судьбу мою. В назначенный час я уже был у генерала. 
Я застал у него одного изгородскихчиновников,помнится,директора 
 таможни,толстогоирумяногостаричкавглазетовомкафтане.Онстал 
 расспрашивать меня о судьбе Ивана Кузмича, которого называл кумом,ичасто 
 прерывал мою речь дополнительными вопросами и нравоучительнымизамечаниями, 
 которые если и не обличали в нем человека сведущего в военном искусстве,то 
 по крайней мере обнаруживали сметливость и природный ум. Между тем собрались 
 и прочие приглашенные. Между ими, кроме самого генерала, не былониодного 
 военного человека. Когда все уселись и всем разнесли по чашкечаю,генерал 
 изложил весьма ясно и пространно, в чем состояло дело. "Теперь,господа,- 
 продолжал он, - надлежит решить, какнамдействоватьпротивумятежников: 
 наступательно или оборонительно? Каждый из оных способов имеет свою выгоду и 
 невыгоду. Действие наступательное представляет болеенадеждынаскорейшее 
 истребление неприятеля; действие оборонительное более верноибезопасно... 
 Итак, начнем собирать голоса по законному порядку, то есть начиная с младших 
 по чину. Господин прапорщик! - продолжал он, обращаясь комне.-Извольте 
 объяснить нам ваше мнение". 
Я встал и, в коротких словах описав сперва Пугачева и шайку его, сказал 
 утвердительно, что самозванцу способа не былоустоятьпротивуправильного 
 оружия. 
Мнение мое было принято чиновникамисявноюнеблагосклонностию.Они 
 видели в нем опрометчивость и дерзость молодого человека. Поднялся ропот,и 
 я услышал явственнослово"молокосос",произнесенноекем-товполголоса. 
 Генерал обратился ко мне и сказал сулыбкою:"Господинпрапорщик!Первые 
 голосанавоенныхсоветахподаются обыкновенно в пользу движений 
 наступательных; это законный порядок.Теперьстанемпродолжатьсобирание 
 голосов. Господин коллежский советник! скажите нам ваше мнение!" 
Старичоквглазетовомкафтанепоспешнодопилтретьюсвоючашку, 
 значительноразбавленнуюромом,иотвечалгенералу:"Я думаю, ваше 
 превосходительство,чтонедолжнодействовать ни наступательно, ни 
 оборонительно". 
- Как же так,господинколлежскийсоветник?-возразилизумленный 
 генерал. - Других способов тактика не представляет: движениеоборонительное 
 или наступательное... 
- Ваше превосходительство, двигайтесь подкупательно. 
- Эх-хе-хе! мнение ваше весьмаблагоразумно.Движенияподкупательные 
 тактикою допускаются, и мы воспользуемся вашим советом. Можно будетобещать 
 за голову бездельника... рублейсемьдесятилидажесто...изсекретной 
 суммы... 
- И тогда, - прервал таможенный директор, - будь я киргизский баран,а 
 не коллежский советник,еслиэтиворыневыдадутнамсвоегоатамана, 
 скованного по рукам и по ногам. 
- Мы еще об этом подумаем и потолкуем,-отвечалгенерал.-Однако 
 надлежит во всяком случаепредпринятьивоенныемеры.Господа,подайте 
 голоса ваши по законному порядку. 
Всемненияоказалисьпротивнымимоему.Всечиновникиговорилио 
 ненадежности войск, о неверности удачи, об осторожности и тому подобном. Все 
 полагали, что благоразумнее оставатьсяподприкрытиемпушек,закрепкой 
 каменной стеною, нежели на открытом поле испытывать счастие оружия.Наконец 
 генерал, выслушав все мнения, вытряхнул пепел из трубки и произнес следующую 
 речь: 
- Государи мои! должен я вам объявить, что с моей стороны ясовершенно 
 с мнением господина прапорщика согласен, ибо мнениесиеоснованонавсех 
 правилах здравойтактики,котораявсегдапочтинаступательныедвижения 
 оборонительным предпочитает. 
Тутоностановилсяисталнабиватьсвоютрубку.Самолюбие мое 
 торжествовало.Ягордопосмотрелначиновников,которыемежду собою 
 перешептывались с видом неудовольствия и беспокойства. 
- Но, государимои,-продолжалон,выпустив,вместесглубоким 
 вздохом, густую струю табачного дыму, -янесмеювзятьнасебястоль 
 великую ответственность,когдаделоидетобезопасностивверенныхмне 
 провинций ее императорским величеством, всемилостивейшеймоеюгосударыней. 
 Итак, ясоглашаюсьсбольшинствомголосов,котороерешило,чтовсего 
 благоразумнееибезопаснеевнутригородаожидатьосады,а нападения 
 неприятелясилойартиллериии(будеокажетсявозможным)вылазками - 
 отражать. 
Чиновники,всвоюочередь,насмешливопогляделинаменя. Совет 
 разошелся. Я не могнесожалетьослабостипочтенноговоина,который, 
 наперекор собственному убеждению, решался следовать мнениям людей несведущих 
 и неопытных. 
Спустя несколько дней после сегознаменитогосоветаузналимы,что 
 Пугачев, верный своему обещанию, приближился к Оренбургу.Яувиделвойско 
 мятежников с высоты городской стены. Мне показалось, что число ихвдесятеро 
 увеличилось со времени последнего приступа, коему был я свидетель.Приних 
 была и артиллерия, взятая Пугачевым в малых крепостях,имужепокоренных. 
 Вспомня решение совета,япредвиделдолговременноезаключениевстенах 
 оренбургских и чуть не плакал от досады. 
Не стану описывать оренбургскую осаду, которая принадлежитистории,а 
 не семейственным запискам. Скажу вкратце, что сияосадапонеосторожности 
 местного начальства была гибельна для жителей, которыепретерпелиголоди 
 всевозможные бедствия. Легко можно себе вообразить, чтожизньвОренбурге 
 была самая несносная. Все с унынием ожидали решения своей участи; всеохали 
 от дороговизны, которая в самом деле была ужасна. Жители привыкликядрам, 
 залетавшим на их дворы; дажеприступыПугачеваужнепривлекалиобщего 
 любопытства. Я умирал со скуки. Время шло. Писем из Белогорскойкрепостия 
 не получал. Все дороги были отрезаны. Разлука с Марьей Ивановной становилась 
 мненестерпима.Неизвестностьоеесудьбеменямучила. Единственное 
 развлечение мое состояло в наездничестве. По милости Пугачева, я имел добрую 
 лошадь, с которой делился скудной пищею и на которой ежедневно выезжал яза 
 город перестреливатьсяспугачевскиминаездниками.Вэтихперестрелках 
 перевес был обыкновенно на стороне злодеев,сытых,пьяныхидоброконных. 
 Тощая городовая конница не могла их одолеть. Иногда выходила в полеинаша 
 голодная пехота; но глубинаснегамешалаейдействоватьудачнопротиву 
 рассеянных наездников. Артиллерия тщетно гремела с высотывала,авполе 
 вязла и не двигалась по причине изнурения лошадей.Таковбылобразнаших 
 военных действий! И вот что оренбургские чиновники называли осторожностиюи 
 благоразумием! 
Однажды, когда удалось нам как-то рассеять и прогнатьдовольногустую 
 толпу, наехал я на казака, отставшего от своих товарищей; яготовбылуже 
 ударить его своею турецкою саблею, как вдруг он снял шапку и закричал: 
- Здравствуйте, Петр Андреич! Как вас бог милует? 
Я взглянул и узнал нашего урядника. Я несказанно ему обрадовался. 
- Здравствуй, Максимыч, - сказал я ему. - Давно ли из Белогорской? 
- Недавно, батюшка Петр Андреич; только вчера воротился. У меня естьк 
 вам письмецо. 
- Где ж оно? - вскричал я, весь так и вспыхнув. 
- Со мною, - отвечал Максимыч, положив руку запазуху.-Яобещался 
 Палаше уж как-нибудь да вам доставить. - Тут он подал мне сложеннуюбумажку 
 и тотчас ускакал. Я развернул ее и с трепетом прочел следующие строки: 
"Богу угодно было лишить меня вдруг отца и матери: не имею на землени 
 родни, ни покровителей. Прибегаю к вам, зная, что вы всегда желали мне добра 
 и что вывсякомучеловекуготовыпомочь.Молюбога,чтобэтописьмо 
 как-нибудь до вас дошло! Максимыч обещал вам его доставить.Палашаслышала 
 также от Максимыча, что вас он часто издаливидитнавылазкахичтовы 
 совсем себя не бережете и не думаете о тех, которые за вас сослезамибога 
 молят. Я долго была больна; а когда выздоровела, АлексейИванович,который 
 командует у нас на месте покойного батюшки, принудилотцаГерасимавыдать 
 меня ему, застращав Пугачевым. Я живу в нашемдомеподкараулом.Алексей 
 Иванович принуждает меня выйти за негозамуж.Онговорит,чтоспасмне 
 жизнь, потому что прикрыл обман Акулины Памфиловны, которая сказала злодеям, 
 будто бы я ее племянница. А мне легчебылобыумереть,нежелисделаться 
 женою такого человека, каков Алексей Иванович. Он обходитсясомноюочень 
 жестоко и грозится, коли не одумаюсь и несоглашусь,топривезетменяв 
 лагерь к злодею, и с вами-де тожебудет,чтосЛизаветойХарловой.Я 
 просила Алексея Ивановича дать мне подумать. Онсогласилсяждатьещетри 
 дня; а коли через три дня за него не выду, так уж никакой пощадынебудет. 
 Батюшка Петр Андреич! вы одинуменяпокровитель;заступитесьзаменя, 
 бедную. Упросите генерала и всех командиров прислать к нам поскореесикурсу 
 да приезжайте сами, если можете. Остаюсь вам покорная бедная сирота 
Марья Миронова". 
Прочитав это письмо, я чуть с ума не сошел. Япустилсявгород,без 
 милосердия пришпоривая бедного моего коня.Дорогоюпридумываляитои 
 другое для избавления бедной девушки и ничего не мог выдумать.Прискакавв 
 город, я отправился прямо к генералу и опрометью к нему вбежал. 
Генерал ходил взад и вперед покомнате,курясвоюпенковуютрубку. 
 Увидя меня, он остановился. Вероятно, видмойпоразилего;онзаботливо 
 осведомился о причине моего поспешного прихода. 
- Ваше превосходительство, - сказал я ему, - прибегаю к вам как котцу 
 родному; ради бога, не откажите мне в моей просьбе: дело идет о счастии всей 
 моей жизни. 
- Что такое, батюшка? - спросил изумленный старик. -Чтоямогудля 
 тебя сделать? Говори. 
- Ваше превосходительство, прикажите взять мне роту солдатиполсотни 
 казаков и пустите меня очистить Белогорскую крепость. 
Генерал глядел на меня пристально, полагая, вероятно, что я с ума сошел 
 (в чем почти и не ошибался). 
- Как это? Очистить Белогорскую крепость? - сказал он наконец. 
- Ручаюсь вам за успех, - отвечал я с жаром. - Только отпустите меня. 
- Нет, молодой человек, - сказал он, качая головою. - На такомвеликом 
 расстоянии неприятелю легко будет отрезать васоткоммуникациисглавным 
 стратегическим пунктом и получить над вами совершеннуюпобеду.Пресеченная 
 коммуникация... 
Я испугался, увидя его завлеченного в военные рассуждения, и спешил его 
 прервать. 
- Дочь капитана Миронова, - сказал я ему, - пишет комнеписьмо:она 
 просит помощи; Швабрин принуждает ее выйти за него замуж. 
- Неужто? О, этот Швабрин превеликий Schelm {2}, иеслипопадетсяко 
 мне в руки, то я велю его судить в двадцать четыре часа,имырасстреляем 
 его на парапете крепости! Но покамест надобно взять терпение... 
- Взять терпение! - вскричал я вне себя. - А он междутемженитсяна 
 Марье Ивановне!.. 
- О! - возразил генерал. - Это еще небеда:лучшеейбытьпокамест 
 женоюШвабрина:онтеперьможетоказатьейпротекцию;акогда его 
 расстреляем, тогда, бог даст, сыщутся ей иженишки.Миленькиевдовушкив 
 девках не сидят; то есть, хотел я сказать, что вдовушка скореенайдетсебе 
 мужа, нежели девица. 
- Скорее соглашусь умереть, - сказал я в бешенстве, -нежелиуступить 
 ее Швабрину! 
- Ба, ба, ба, ба! - сказал старик. - Теперь понимаю: ты, видно, в Марью 
 Ивановну влюблен. О, дело другое! Бедный малый! Но все же яникакнемогу 
 датьтеберотусолдатиполсотниказаков.Этаэкспедиция была бы 
 неблагоразумна; я не могу взять ее на свою ответственность. 
Я потупил голову; отчаяниемноюовладело.Вдругмысльмелькнулав 
 голове моей: в чем оная состояла, читатель увидит изследующейглавы,как 
 говорят старинные романисты. 

Глава XI 
МЯТЕЖНАЯ СЛОБОДА 

В ту пору лев был сыт, хоть с роду он свиреп. 
"Зачем пожаловать изволил в мой вертеп?" - 
Спросил он ласково. 

А. Сумароков. 

Я оставил генерала и поспешил на свою квартиру. Савельич встретилменя 
 с обыкновеннымсвоимувещанием."Охотатебе,сударь,переведыватьсяс 
 пьяными разбойниками! Боярскоелиэтодело?Неровенчас:низачто 
 пропадешь. И добро бы уж ходил ты на турку или на шведа, а то грех и сказать 
 на кого". 
Я прервал его речь вопросом: сколько у меня всего-навсе денег? "Будет с 
 тебя, - отвечал он с довольным видом. - Мошенники как тамнишарили,ая 
 все-таки успел утаить". И с этим словом он вынул из кармана длинныйвязаный 
 кошелек, полный серебра. "Ну, Савельич, - сказаляему,-отдайжемне 
 теперь половину; а остальное возьми себе. Я еду в Белогорскую крепость". 
- Батюшка Петр Андреич! - сказалдобрыйдядькадрожащимголосом.- 
 Побойся бога; как тебе пускаться в дорогу внынешнеевремя,когданикуда 
 проезду нет от разбойников! Пожалей ты хоть своих родителей, колисамсебя 
 нежалеешь.Кудатебеехать?Зачем?Погодималенько:войскапридут, 
 переловят мошенников; тогда поезжай себе хоть на все четыре стороны. 
Но намерение мое было твердо принято. 
- Поздно рассуждать, - отвечал я старику. - Я должен ехать, янемогу 
 не ехать. Не тужи, Савельич: бог милостив; авосьувидимся!Смотриже,не 
 совестись и не скупись. Покупай, чтотебебудетнужно,хотьвтридорога. 
 Деньги эти я тебе дарю. Если через три дня я не ворочусь... 
- Что ты это, сударь? - прервал меня Савельич. -Чтобятебяпустил 
 одного! Да этого и во сне не проси. Коли ты ужрешилсяехать,тояхоть 
 пешком да пойду за тобой, а тебя не покину. Чтобы я стал без тебя сидетьза 
 каменной стеною! Да разве я с ума сошел? Воля твоя, сударь, а я оттебяне 
 отстану. 
Язнал,чтосСавельичемспоритьбылонечего,ипозволил ему 
 приготовляться в дорогу. Через полчаса яселнасвоегодоброгоконя,а 
 Савельич на тощую и хромую клячу, которую даром отдал ему один изгородских 
 жителей, не имея более средств кормить ее. Мы приехали к городскимворотам; 
 караульные нас пропустили; мы выехали из Оренбурга. 
Начинало смеркаться. Путь мой шелмимоБердскойслободы,пристанища 
 пугачевского. Прямая дорога занесена была снегом; ноповсейстепивидны 
 были конские следы, ежедневно обновляемые. Я ехалкрупнойрысью.Савельич 
 едва мог следовать за мною издали и кричал мне поминутно:"Потише,сударь, 
 ради бога потише. Проклятая клячонка моя неуспеваетзатвоимдолгоногим 
 бесом. Куда спешишь? Добро бы на пир, а то под обух, тогоигляди...Петр 
 Андреич... батюшка Петр Андреич!.. Не погуби!..Господивладыко,пропадет 
 барское дитя!" 
Вскоре засверкали бердские огни. Мы подъехали коврагам,естественным 
 укреплениям слободы. Савельич от менянеотставал,непрерываяжалобных 
 своих молений. Я надеялся объехать слободу благополучно, как вдруг увиделв 
 сумраке прямо перед собой человек пять мужиков,вооруженныхдубинами:это 
 был передовой караул пугачевского пристанища. Нас окликали. Не знаяпароля, 
 я хотел молча проехать мимо их; но они меня тотчас окружили, и одинизних 
 схватил лошадь мою за узду. Я выхватил саблюиударилмужикапоголове; 
 шапка спасла его, однакоонзашаталсяивыпустилизрукузду.Прочие 
 смутились и отбежали; я воспользовалсяэтойминутою,пришпориллошадьи 
 поскакал. 
Темнота приближающейся ночи могла избавить меняотвсякойопасности, 
 как вдруг, оглянувшись, увидел я, что Савельичасомноюнебыло.Бедный 
 старик на свой хромой лошадинемогускакатьотразбойников.Чтобыло 
 делать? Подождав его несколько минут и удостоверясь в том, что онзадержан, 
 я поворотил лошадь и отправился его выручать. 
Подъезжаяковрагу,услышаляиздалишум,крикииголосмоего 
 Савельича. Япоехалскорееивскореочутилсясновамеждукараульными 
 мужиками, остановившими меня несколько минут тому назад. Савельичнаходился 
 между ими. Они стащили старика с его клячи и готовились вязать. Прибытие мое 
 их обрадовало. Они с криком бросились на меня и мигом стащили с лошади. Один 
 из них, по-видимому главный, объявилнам,чтоонсейчасповедетнаск 
 государю. "А наш батюшка, - прибавил он, - волен приказать:сейчасливас 
 повесить, али дождаться свету божия". Я не противился;Савельичпоследовал 
 моему примеру, и караульные повели нас с торжеством. 
Мы перебрались через овраг и вступили в слободу. Во всехизбахгорели 
 огни. Шум и крики раздавались везде. На улице я встретилмножествонароду; 
 но никто в темноте нас не заметил и не узнал во мнеоренбургскогоофицера. 
 Нас привели прямо к избе, стоявшейнауглуперекрестка.Уворотстояло 
 несколько винных бочек и две пушки. "Вот и дворец, - сказал один из мужиков, 
 - сейчас об вас доложим". Он вошел в избу. Я взглянул наСавельича;старик 
 крестился,читаяпросебямолитву.Ядожидалсядолго;наконецмужик 
 воротился и сказал мне: "Ступай: наш батюшка велел впустить офицера". 
Я вошел в избу, или во дворец, как называлиеемужики.Онаосвещена 
 была двумя сальными свечами, а стены оклеены были золотою бумагою;впрочем, 
 лавки, стол, рукомойник на веревочке, полотенце на гвозде, ухватвуглуи 
 широкий шесток, уставленный горшками, - все было каквобыкновеннойизбе. 
 Пугачев сидел под образами, в красномкафтане,ввысокойшапкеиважно 
 подбочась. Около него стояло несколько из главныхеготоварищей,свидом 
 притворного подобострастия. Видно было, чтовестьоприбытииофицераиз 
 Оренбургапробудилавбунтовщиках сильное любопытство и что они 
 приготовились встретить меня с торжеством.Пугачевузналменяспервого 
 взгляду. Поддельная важность еговдругисчезла."А,вашеблагородие!- 
 сказал он мне с живостию.-Какпоживаешь?Зачемтебябогпринес?"Я 
 отвечал, что ехал по своему делу и чтолюдиегоменяостановили."Апо 
 какому делу?" - спросил он меня. Я не знал, что отвечать. Пугачев,полагая, 
 что я не хочу объясняться при свидетелях,обратилсяксвоимтоварищами 
 велел им выйти. Все послушались, кроме двух, которые не тронулисьсместа. 
 "Говори смело при них, - сказал мне Пугачев, - от них я ничегонетаю".Я 
 взглянул наискось нанаперсниковсамозванца.Одинизних,тщедушныйи 
 сгорбленный старичок с седою бородкою, не имел в себе ничего замечательного, 
 кроме голубой ленты, надетой через плечо по серому армяку. Но ввек не забуду 
 его товарища. Он был высокого росту, дороден и широкоплеч, ипоказалсямне 
 лет сорока пяти. Густаярыжаяборода,серыесверкающиеглаза,носбез 
 ноздрей и красноватые пятна на лбу и на щеках придавали его рябомуширокому 
 лицу выражение неизъяснимое. Он был в красной рубахе, в киргизском халатеи 
 вказацкихшароварах.Первый(какузналяпосле)былбеглыйкапрал 
 Белобородов; второй-АфанасийСоколов(прозванныйХлопушей),ссыльный 
 преступник, три раза бежавший из сибирских рудников.Несмотряначувства, 
 исключительно меня волновавшие, общество, в котором я так нечаянно очутился, 
 сильно развлекало мое воображение. НоПугачевпривелменявсебясвоим 
 вопросом: "Говори: по какому же делу выехал ты из Оренбурга?" 
Странная мысль пришла мне в голову:мнепоказалось,чтопровидение, 
 вторично приведшее меня к Пугачеву, подавало мне случай привестивдейство 
 мое намерение. Я решился им воспользоваться и, не успев обдумать то, начто 
 решался, отвечал на вопрос Пугачева: 
- Я ехал в Белогорскую крепость избавить сироту, которую там обижают. 
Глаза у Пугачева засверкали. "Кто из моих людей смеет обижать сироту? - 
 закричал он. - Будь он семи пядень во лбу, а от суда моего не уйдет. Говори: 
 кто виноватый?" 
- Швабрин виноватый, - отвечал я. - Ондержитвневолетудевушку, 
 которую ты видел, больную, у попадьи, и насильно хочет на ней жениться. 
- Я проучу Швабрина, - сказал грозно Пугачев. -Онузнает,каковоу 
 меня своевольничать и обижать народ. Я его повешу. 
- Прикажи словомолвить,-сказалХлопушахриплымголосом.-Ты 
 поторопился назначить Швабрина в коменданты крепости,атеперьторопишься 
 его вешать. Ты уж оскорбил казаков, посадив дворянина имвначальники;не 
 пугай же дворян, казня их по первому наговору. 
- Нечего их ни жалеть, ни жаловать! - сказал старичок в голубойленте. 
 - Швабрина сказнить небеда;анехудоигосподинаофицерадопросить 
 порядком: зачем изволил пожаловать. Если он тебя государем не признает,так 
 нечего у тебя и управы искать, а коли признает, что жеондосегодняшнего 
 дня сидел в Оренбурге с твоими супостатами? Не прикажешьлисвестиегов 
 приказную да запалить там огоньку: мне сдается, что его милостьподосланк 
 нам от оренбургских командиров. 
Логика старогозлодеяпоказаласьмнедовольноубедительною.Мороз 
 пробежал по всему моему телу при мысли, в чьих рукахянаходился.Пугачев 
 заметил мое смущение. "Ась, ваше благородие? - сказал он мнеподмигивая.- 
 Фельдмаршал мой, кажется, говорит дело. Как ты думаешь?" 
Насмешка Пугачева возвратила мне бодрость. Я спокойноотвечал,чтоя 
 нахожусь в его власти и что онволенпоступатьсомною,какемубудет 
 угодно. 
- Добро, - сказал Пугачев. - Теперь скажи, в каком состоянии ваш город. 
- Слава богу, - отвечал я, - все благополучно. 
- Благополучно? - повторил Пугачев. - А народ мрет с голоду! 
Самозванец говорил правду; но я по долгу присяги стал уверять, чтовсе 
 это пустые слухи и что в Оренбурге довольно всяких запасов. 
- Ты видишь, - подхватил старичок, - что он тебявглазаобманывает. 
 Все беглецы согласно показывают, что в Оренбурге голод и мор, чтотамедят 
 мертвечину, и то за честь; а его милость уверяет, что всего вдоволь. Коли ты 
 Швабрина хочешь повесить, то уж на той же виселице повесь иэтогомолодца, 
 чтоб никому не было завидно. 
Слова проклятого старика, казалось,поколебалиПугачева.Ксчастию, 
 Хлопуша стал противоречить своему товарищу. 
- Полно, Наумыч, - сказал он ему. - Тебе бы все душить дарезать.Что 
 ты за богатырь? Поглядеть, так в чем душа держится. Сам в могилу смотришь, а 
 других губишь. Разве мало крови на твоей совести? 
- Да ты что за угодник? - возразилБелобородов.-Утебя-тооткуда 
 жалость взялась? 
- Конечно, - отвечал Хлопуша, - и я грешен, и этарука(тутонсжал 
 свой костливый кулак и, засуча рукава, открыл косматуюруку),иэтарука 
 повинна в пролитой христианской крови. Но я губил супротивника, а негостя; 
 на вольном перепутье, да в темном лесу, не дома, сидя за печью;кистенеми 
 обухом, а не бабьим наговором. 
Старик отворотился и проворчал слова: "Рваные ноздри!"... 
- Что ты там шепчешь, старый хрыч? - закричал Хлопуша.-Ятебедам 
 рваныеноздри;погоди,придетитвоевремя;богдаст,итыщипцов 
 понюхаешь... А покамест смотри, чтоб я тебе бородишки не вырвал! 
- Господа енаралы! - провозгласил важно Пугачев. - Полно вам ссориться. 
 Не беда,еслибивсеоренбургскиесобакидрыгалиногамипододной 
 перекладиной: беда, если наши кобели меж собою перегрызутся. Ну, помиритесь. 
Хлопуша и Белобородов не сказали ни слова имрачносмотрелидругна 
 друга. Я увидел необходимость переменить разговор, который мог кончиться для 
 меня очень невыгодным образом, и, обратясь к Пугачеву, сказал ему свеселым 
 видом: "Ах! я было и забыл благодарить тебя за лошадь и за тулуп. Без тебя я 
 не добрался бы до города и замерз бы на дороге". 
Уловка моя удалась. Пугачевразвеселился."Долгплатежомкрасен,- 
 сказал он, мигая и прищуриваясь. - Расскажи-ка мне теперь, какоетебедело 
 дотойдевушки,которуюШвабринобижает?Ужнезазноба ли сердцу 
 молодецкому? а?" 
- Она невеста моя, - отвечал я Пугачеву,видяблагоприятнуюперемену 
 погоды и не находя нужды скрывать истину. 
- Твоя невеста! - закричал Пугачев. - Что ж ты прежде не сказал? Дамы 
 тебя женим и на свадьбе твоей попируем! - Потом, обращаясь к Белобородову: - 
 Слушай, фельдмаршал! Мы сегоблагородиемстарыеприятели;сядем-када 
 поужинаем; утро вечера мудренее. Завтра посмотрим, что с ним сделаем. 
Я рад был отказаться от предлагаемой чести, но делать было нечего.Две 
 молодые казачки, дочери хозяина избы, накрыли стол белой скатертью, принесли 
 хлеба, ухи и несколько штофов с вином и пивом,иявторичноочутилсяза 
 одною трапезою с Пугачевым и с его страшными товарищами. 
Оргия, коей я был невольным свидетелем, продолжалась до глубокойночи. 
 Наконец хмель начал одолевать собеседников. Пугачев задремал, сидя насвоем 
 месте; товарищи его встали и дали мне знак оставить его. Явышелвместес 
 ними. По распоряжению Хлопуши, караульный отвел меня в приказную избу, где я 
 нашел и Савельича и где меня оставили с ним взаперти.Дядькабылвтаком 
 изумлении при виде всего,чтопроисходило,чтонесделалмненикакого 
 вопроса. Он улегся в темноте и долго вздыхал и охал; наконец захрапел,ая 
 предался размышлениям, которые во всю ночь ни на однуминутунедалимне 
 задремать. 
Поутру пришли меня звать от имени Пугачева. Я пошел к нему. У ворот его 
 стояла кибитка, запряженная тройкою татарскихлошадей.Народтолпилсяна 
 улице. В сенях встретил я Пугачева: он был одет по-дорожному,вшубеив 
 киргизской шапке. Вчерашние собеседники окружали его,принявнасебявид 
 подобострастия, который сильно противуречил всему,чемуябылсвидетелем 
 накануне. Пугачев весело со мною поздоровался и велел мне садиться снимв 
 кибитку. 
Мы уселись. "В Белогорскую крепость!" -сказалПугачевширокоплечему 
 татарину,стояправящемутройкою.Сердцемоесильнозабилось.Лошади 
 тронулись, колокольчик загремел, кибитка полетела... 
"Стой! стой!" - раздался голос, слишком мнезнакомый,-ияувидел 
 Савельича, бежавшего нам навстречу. Пугачеввелелостановиться."Батюшка, 
 Петр Андреич! - кричал дядька. - Не покинь меня на старости лет посреди этих 
 мошен..." - "А,старыйхрыч!-сказалемуПугачев.-Опятьбогдал 
 свидеться. Ну, садись на облучок". 
-Спасибо,государь,спасибо,отецродной!- говорил Савельич 
 усаживаясь. - Дай бог тебе сто лет здравствовать зато,чтоменястарика 
 призрил и успокоил. Век за тебя буду богамолить,аозаячьемтулупеи 
 упоминать уж не стану. 
Этот заячий тулуп могнаконецненашуткурассердитьПугачева.К 
 счастию, самозванец или нерасслыхал,илипренебрегнеуместнымнамеком. 
 Лошади поскакали; народ на улице останавливался и кланялся впояс.Пугачев 
 кивал головою на обе стороны. Через минуту мы выехали из слободы и помчались 
 по гладкой дороге. 
Легко можно себе представить, что чувствовалявэтуминуту.Через 
 несколько часов должен я был увидеться с той, которую почитал ужедляменя 
 потерянною. Я воображал себе минуту нашего соединения... Я думал такжеио 
 том человеке, в чьих руках находилась моясудьбаикоторыйпостранному 
 стечению обстоятельств таинственнобылсомноюсвязан.Явспоминалоб 
 опрометчивой жестокости, о кровожадных привычках того,ктовызывалсябыть 
 избавителем моей любезной! Пугачев незнал,чтоонабыладочькапитана 
 Миронова; озлобленный Швабрин мог открыть емувсе;Пугачевмогпроведать 
 истину и другим образом... Тогда чтостанетсясМарьейИвановной?Холод 
 пробегал по моему телу, и волоса становились дыбом... 
Вдруг Пугачев прервал мои размышления, обратясь ко мне с вопросом: 
- О чем, ваше благородие, изволил задуматься? 
- Как не задуматься, - отвечал я ему. - Я офицер и дворянин; вчераеще 
 дрался противу тебя, а сегодня еду с тобой в одной кибитке, исчастиевсей 
 моей жизни зависит от тебя. 
- Что ж? - спросил Пугачев. - Страшно тебе? 
Я отвечал, что, быв однажды уже им помилован, я надеялся нетолькона 
 его пощаду, но даже и на помощь. 
- И ты прав, ей-богу прав! - сказал самозванец. -Тывидел,чтомои 
 ребята смотрели на тебя косо; а старик и сегодня настаивал натом,чтоты 
 шпион и что надобно тебя пытать и повесить; но я не согласился,-прибавил 
 он, понизив голос, чтоб Савельич и татарин не могли егоуслышать,-помня 
 твой стакан вина и заячий тулуп. Ты видишь, что я не такойещекровопийца, 
 как говорит обо мне ваша братья. 
ЯвспомнилвзятиеБелогорскойкрепости;нонепочелнужнымего 
 оспоривать и не отвечал ни слова. 
- Что говорят обо мне в Оренбурге? - спросил Пугачев, помолчав немного. 
- Да, говорят, что с тобою сладить трудновато; нечего сказать:далты 
 себя знать. 
Лицо самозванца изобразило довольное самолюбие. 
- Да! - сказал он с веселым видом. - Я воюю хоть куда. Знают ли у вас в 
 Оренбурге о сражении под Юзеевой? Сорок енаралов убито, четыре армии взято в 
 полон. Как ты думаешь: прусский король мог ли бы со мною потягаться? 
Хвастливость разбойника показалась мне забавна. 
- Сам как тыдумаешь?-сказаляему,-управилсялибытыс 
 Фридериком? 
- С Федор Федоровичем? А как же нет?Свашимиенараламиведьяже 
 управляюсь; а они его бивали. Доселе оружие мое было счастливо. Дай срок, то 
 ли еще будет, как пойду на Москву. 
- А ты полагаешь идти на Москву? 
Самозванец несколько задумался и сказал вполголоса: 
- Бог весть. Улица моя тесна; воли мне мало. Ребята моиумничают.Они 
 воры. Мне должно держать ухо востро; при первой неудаче они свою шею выкупят 
 моею головою. 
- То-то! - сказал я Пугачеву. - Не лучше ли тебе отстать от них самому, 
 заблаговременно, да прибегнуть к милосердию государыни? 
Пугачев горько усмехнулся. 
- Нет,-отвечалон,-поздномнекаяться.Дляменянебудет 
 помилования. Буду продолжать как начал. Как знать? Авось иудастся!Гришка 
 Отрепьев ведь поцарствовал же над Москвою. 
- А знаешь ты, чем он кончил? Его выбросили из окна, зарезали,сожгли, 
 зарядили его пеплом пушку и выпалили! 
- Слушай, - сказал Пугачев с каким-то дикимвдохновением.-Расскажу 
 тебе сказку, которую в ребячестве мне рассказывала старая калмычка.Однажды 
 орел спрашивал у ворона: скажи, ворон-птица, отчего живешь ты на белом свете 
 триста лет, а я всего-навсе только тридцать тригода?-Оттого,батюшка, 
 отвечал ему ворон, что ты пьешь живую кровь, а я питаюсьмертвечиной.Орел 
 подумал: давай попробуем и мы питаться темже.Хорошо.Полетелиорелда 
 ворон. Вот завидели палую лошадь; спустились и сели. Ворон сталклеватьда 
 похваливать. Орел клюнул раз, клюнул другой, махнул крылом и сказалворону: 
 нет, брат ворон; чем триста лет питаться падалью, лучше разнапитьсяживой 
 кровью, а там что бог даст! - Какова калмыцкая сказка? 
- Затейлива, - отвечал я ему. - Но жить убийством и разбоемзначитпо 
 мне клевать мертвечину. 
Пугачев посмотрел на меня с удивлением иничегонеотвечал.Обамы 
 замолчали, погрузясь каждыйвсвоиразмышления.Татаринзатянулунылую 
 песню; Савельич, дремля, качался наоблучке.Кибиткалетелапогладкому 
 зимнему пути... Вдруг увидел я деревушку на крутом берегу Яика, с частоколом 
 и с колокольней - и через четверть часа въехали мы в Белогорскую крепость. 

Глава XII 
СИРОТА 

Как у нашей у яблоньки 
Ни верхушки нет, ни отросточек; 
Как у нашей у княгинюшки 
Ни отца нету, ни матери. 
Снарядить-то ее некому, 
Благословить-то ее некому. 

Свадебная песня. 

Кибиткаподъехалаккрыльцу комендантского дома. Народ узнал 
 колокольчик Пугачева и толпою бежал за нами. Швабрин встретил самозванцана 
 крыльце. Он был одет казаком и отрастил себе бороду. Изменник помог Пугачеву 
 вылезть из кибитки, в подлых выражениях изъявляясвоюрадостьиусердие. 
 Увидя меня, он смутился; но вскоре оправился, протянул мне руку, говоря:"И 
 ты наш? Давно бы так!" Я отворотился от него и ничего не отвечал. 
Сердце мое заныло, когда очутились мы в давно знакомой комнате, гдена 
 стеневиселещедипломпокойногокоменданта,какпечальная эпитафия 
 прошедшему времени. Пугачев сел на том диване, накотором,бывало,дремал 
 Иван Кузмич, усыпленный ворчанием своейсупруги.Швабринсамподнесему 
 водки. Пугачев выпил рюмку и сказал ему, указав наменя:"Попотчуйиего 
 благородие". Швабрин подошел ко мне с своим подносом; но я вторично отнего 
 отворотился. Он казался сам не свой. При обыкновенной своей сметливостион, 
 конечно, догадался, что Пугачев был им недоволен. Он трусил перед ним, ана 
 меня поглядывал с недоверчивости. Пугачев осведомился о состояниикрепости, 
 о слухах про неприятельские войска и томуподобном,ивдругспросилего 
 неожиданно: 
- Скажи,братец,какуюдевушкудержишьтыусебяподкараулом? 
 Покажи-ка мне ее. 
Швабрин побледнел как мертвый. 
- Государь, - сказал он дрожащим голосом...-Государь,онанепод 
 караулом... она больна... она в светлице лежит. 
- Веди ж меня к ней, - сказал самозванец, вставая с места. Отговориться 
 было невозможно. Швабрин повел Пугачева в светлицу Марьи Ивановны. Я за ними 
 последовал. 
Швабрин остановился на лестнице. 
- Государь! - сказал он. -Вывластнытребоватьотменя,чтовам 
 угодно; но не прикажите постороннему входить в спальню к жене моей. 
Я затрепетал. 
- Так ты женат! - сказал я Швабрину, готовяся его растерзать. 
- Тише! - прервал меня Пугачев. - Это мое дело. А ты, -продолжалон, 
 обращаясь к Швабрину, - не умничай и не ломайся: жена ли онатебе,илине 
 жена, а я веду к ней кого хочу. Ваше благородие, ступай за мною. 
У дверей светлицы Швабринопятьостановилсяисказалпрерывающимся 
 голосом: 
- Государь, предупреждаю вас, что она в белой горячке и третий день как 
 бредит без умолку. 
- Отворяй! - сказал Пугачев. 
Швабрин стал искать у себя в карманах и сказал, чтоневзялссобою 
 ключа. Пугачев толкнул дверь ногою; замок отскочил; дверь отворилась,имы 
 вошли. 
Я взглянул и обмер. На полу, в крестьянскомоборванномплатьесидела 
 Марья Ивановна, бледная, худая, с растрепанными волосами.Переднеюстоял 
 кувшин воды, накрытый ломтем хлеба. Увидя меня, она вздрогнула изакричала. 
 Что тогда со мною стало - не помню. 
Пугачев посмотрел на Швабрина и сказал с горькой усмешкою: 
- Хорош у тебя лазарет! - Потом, подошед к Марье Ивановне: - Скажи мне, 
 голубушка, за что твой муж тебя наказывает? в чем ты перед ним провинилась? 
- Мой муж! - повторила она. - Он мне не муж.Яникогданебудуего 
 женою! Я лучше решилась умереть, и умру, если меня не избавят. 
Пугачев взглянул грозно на Швабрина. 
- И ты смел меня обманывать! - сказал он ему. - Знаешь ли,бездельник, 
 чего ты достоин? 
Швабрин упал на колени... В эту минуту презрение заглушило вомневсе 
 чувства ненависти и гнева. С омерзением глядел я на дворянина, валяющегося в 
 ногах беглого казака. Пугачев смягчился. 
- Милую тебя на сей раз, - сказал онШвабрину,-нознай,чтопри 
 первой вине тебе припомнится и эта. 
Потом обратился он к Марье Ивановне и сказал ей ласково: 
- Выходи, красная девица; дарую тебе волю. Я государь. 
Марья Ивановна быстро взглянула на него идогадалась,чтопереднею 
 убийца ее родителей. Она закрыла лицо обеими руками и упалабезчувств.Я 
 кинулся к ней; но в эту минуту очень смело в комнату втерлась моястаринная 
 знакомая Палаша и сталаухаживатьзасвоеюбарышнею.Пугачеввышелиз 
 светлицы, и мы трое сошли в гостиную. 
- Что, ваше благородие? - сказал, смеясь, Пугачев. -Выручиликрасную 
 девицу! Как думаешь, непослатьлизапопом,данезаставитьлиего 
 обвенчать племянницу? Пожалуй, ябудупосаженымотцом,Швабриндружкою; 
 закутим, запьем - и ворота запрем! 
Чего я опасался, то и случилось, Швабрин, услыша предложениеПугачева, 
 вышел из себя. 
- Государь! - закричал он в исступлении. - Я виноват, я вам солгал;но 
 и Гринев вас обманывает. Эта девушка не племянница здешнего попа:онадочь 
 Ивана Миронова, который казнен при взятии здешней крепости. 
Пугачев устремил на меня огненные свои глаза. 
- Это что еще? - спросил он меня с недоумением. 
- Швабрин сказал тебе правду, - отвечал я с твердостию. 
- Ты мне этого не сказал, - заметил Пугачев, у коего лицо омрачилось. 
- Сам ты рассуди, - отвечал я ему, - можнолибылопритвоихлюдях 
 объявить, что дочь Миронова жива. Да они бы еезагрызли.Ничтоеебыне 
 спасло! 
- И то правда, - сказал, смеясь, Пугачев. - Мои пьяницы не пощадилибы 
 бедную девушку. Хорошо сделала кумушка-попадья, что обманула их. 
- Слушай, - продолжал я, видяегодоброерасположение.-Кактебя 
 назвать не знаю, да и знать не хочу... Но бог видит, что жизнию моей радбы 
 я заплатить тебе за то, что ты для меня сделал. Только не требуйтого,что 
 противно чести моей и христианской совести. Ты мой благодетель. Довершикак 
 начал: отпусти меня с бедной сиротою, куда нам бог путь укажет. А мы, где бы 
 ты ни был и что бы с тобою ни случилось, каждый деньбудембогамолитьо 
 спасении грешной твоей души... 
Казалось, суровая душа Пугачева была тронута."Инбытьпо-твоему!- 
 сказал он. - Казнить так казнить, жаловать так жаловать: таковмойобычай. 
 Возьми себе свою красавицу; вези ее куда хочешь, и дайвамбоглюбовьда 
 совет!" 
Тут он оборотился к Швабрину и велел выдать мне пропуск во всезаставы 
 икрепости,подвластныеему.Швабрин,совсемуничтоженный,стоялкак 
 остолбенелый.Пугачевотправился осматривать крепость. Швабрин его 
 сопровождал; а я остался под предлогом приготовлений к отъезду. 
Я побежал в светлицу. Двери были заперты. Я постучался."Ктотам?"- 
 спросила Палаша. Я назвался. Милый голосокМарьиИвановныраздалсяиз-за 
 дверей."Погодите,ПетрАндреич.Япереодеваюсь.Ступайтек Акулине 
 Памфиловне: я сейчас туда же буду". 
Я повиновался и пошел в дом отца Герасима. И он и попадьявыбежалико 
 мне навстречу. Савельич их уже предупредил. "Здравствуйте, ПетрАндреич,- 
 говорила попадья. - Привел бог опять увидеться. Как поживаете? Амы-топро 
 вас каждый день поминали. А Марья-то Ивановна всего натерпелась без вас, моя 
 голубушка!.. Да скажите, мой отец, как это вы с Пугачевым-тополадили?Как 
 он это вас не укокошил? Добро, спасибо злодею и за то". - "Полно, старуха, - 
 прервал отец Герасим. - Не все то ври, что знаешь. Несть спасения вомногом 
 глаголании. Батюшка Петр Андреич! войдите, милости просим. Давно,давноне 
 видались". 
Попадья стала угощать меня чем бог послал. Амеждутемговорилабез 
 умолку. Она рассказала мне, каким образом Швабринпринудилихвыдатьему 
 Марью Ивановну; как Марья Ивановна плакала и не хотеласнимирасстаться; 
 как Марья Ивановна имела с неювсегдашниесношениячерезПалашку(девку 
 бойкую, которая и урядника заставляетплясатьпосвоейдудке);какона 
 присоветовала Марье Ивановне написать ко мне письмоипрочее.Я,всвою 
 очередь, рассказал ейвкратцесвоюисторию.Попипопадьякрестились, 
 услыша, что Пугачеву известен их обман. "С нами силакрестная!-говорила 
 Акулина Памфиловна. - Промчи бог тучу мимо. АйдаАлексейИваныч;нечего 
 сказать: хорош гусь!" В самую эту минуту дверь отворилась, и МарьяИвановна 
 пошла с улыбкою на бледном лице. Она оставиласвоекрестьянскоеплатьеи 
 одета была по-прежнему просто и мило. 
Я схватил ее руку и долго не мог вымолвитьниодногослова.Мыоба 
 молчали от полноты сердца. Хозяева наши почувствовали, что намбылонедо 
 них, и оставили нас. Мы остались одни. Все было забыто.Мыговорилиине 
 могли наговориться.МарьяИвановнарассказаламневсе,чтоснеюни 
 случилось с самого взятия крепости; описала мне весь ужас ее положения,все 
 испытания, которым подвергал ее гнусныйШвабрин.Мывспомнилиипрежнее 
 счастливое время... Оба мыплакали...Наконецясталобъяснятьеймои 
 предположения. Оставаться ей в крепости, подвластной Пугачеву иуправляемой 
 Швабриным,былоневозможно. Нельзя было думать и об Оренбурге, 
 претерпевающем все бедствия осады. У ней не было на свете ни одногородного 
 человека. Я предложил ей ехать вдеревнюкмоимродителям.Онасначала 
 колебалась: известное ей неблагорасположение отцамоегоеепугало.Яее 
 успокоил. Я знал, что отец почтет за счастие ивменитсебевобязанность 
 принять дочьзаслуженноговоина,погибшегозаотечество."МилаяМарья 
 Ивановна! -сказалянаконец.-Япочитаютебясвоеюженою.Чудные 
 обстоятельства соединилинаснеразрывно:ничтонасветенеможетнас 
 разлучить".МарьяИвановна выслушала меня просто, без притворной 
 застенчивости, без затейливых отговорок.Оначувствовала,чтосудьбаее 
 соединена была с моею. Но она повторила, что не иначе будет моею женою,как 
 с согласия моих родителей. Я ей и не противуречил. Мыпоцеловалисьгорячо, 
 искренно - и таким образом все было между нами решено. 
Черезчасурядникпринесмнепропуск, подписанный каракульками 
 Пугачева, и позвал меня к нему от его имени. Я нашел его готовогопуститься 
 в дорогу. Не могу изъяснить то, что я чувствовал, расставаясь с этим ужасным 
 человеком, извергом, злодеем для всех, кроме одного меня. Зачемнесказать 
 истины? В эту минуту сильное сочувствие влекло меня к нему. Я пламенно желал 
 вырвать его из среды злодеев, которыми он предводительствовал, и спастиего 
 голову, пока еще было время. Швабрин и народ, толпящийся около нас, помешали 
 мне высказать все, чем исполнено было мое сердце. 
Мы расстались дружески. Пугачев,увидявтолпеАкулинуПамфиловну, 
 погрозил пальцем и мигнул значительно; потом сел в кибитку,велелехатьв 
 Берду, и когда лошади тронулись, тоонещеразвысунулсяизкибиткии 
 закричал мне: "Прощай, ваше благородие!Авосьувидимсякогда-нибудь".Мы 
 точно с ним увиделись, но в каких обстоятельствах!.. 
Пугачев уехал. Я долго смотрел на белую степь, по которойнесласьего 
 тройка. Народ разошелся. Швабрин скрылся. Я воротился в дом священника.Все 
 было готово к нашему отъезду; я не хотел более медлить. Добро наше всебыло 
 уложено в старую комендантскую повозку. Ямщики мигом заложили лошадей. Марья 
 Ивановна пошлапроститьсясмогиламисвоихродителей,похороненныхза 
 церковью. Я хотел ее проводить, но она просила меня оставить ее одну.Через 
 несколько минут она воротилась, обливаясь молча тихими слезами. Повозка была 
 подана. Отец Герасим и жена его вышли на крыльцо. Мы сели в кибиткувтроем: 
 Марья Ивановна с Палашей и я. Савельич забрался на облучок."Прощай,Марья 
 Ивановна, моя голубушка! прощайте, Петр Андреич, сокол наш ясный! - говорила 
 добрая попадья. - Счастливый путь, и дай бог вам обоим счастия!" Мы поехали. 
 У окошка комендантского дома я увидел стоящего Швабрина. Лицо его изображало 
 мрачную злобу. Я не хотел торжествовать над уничтоженнымврагомиобратил 
 глаза в другую сторону. Наконец мывыехалиизкрепостныхворотинавек 
 оставили Белогорскую крепость. 

Глава ХIII 
АРЕСТ 

Не гневайтесь, сударь: по долгу моему 
Я должен сей же час отправить вас в тюрьму. 
- Извольте, я готов; но я в такой надежде, 
Что дело объяснить дозволите мне прежде. 

Княжнин. 

Соединенный так нечаянно с милой девушкою, о которой ещеутромятак 
 мучительно беспокоился, я не верил самому себе и воображал, что все сомною 
 случившееся было пустое сновидение. Марья Ивановна гляделасзадумчивостию 
 то на меня, то на дорогу и, казалось, не успела еще опомнитьсяиприйтив 
 себя. Мы молчали. Сердца наши слишкомбылиутомлены.Неприметнымобразом 
 часа через два очутились мы в ближней крепости, также подвластнойПугачеву. 
 Здесь мы переменилилошадей.Поскорости,скаковойихзапрягали,по 
 торопливойуслужливостибрадатогоказака, поставленного Пугачевым в 
 коменданты, я увидел, что, благодаряболтливостиямщика,наспривезшего, 
 меня принимали как придворного временщика. 
Мы отправились далее. Стало смеркаться. Мы приближились к городку, где, 
 пословамбородатогокоменданта,находилсясильныйотряд,идущий на 
 соединение к самозванцу. Мы были остановленыкараульными.Навопрос:кто 
 едет? - ямщик отвечал громогласно: "Государев кум со своею хозяюшкою". Вдруг 
 толпа гусаров окружила нас с ужасною бранью. "Выходи, бесовкум!-сказал 
 мне усастый вахмистр. - Вот ужо тебе будет баня, и с твоею хозяюшкою!" 
Я вышел из кибитки и требовал, чтоб отвели меня к их начальнику.Увидя 
 офицера, солдаты прекратили брань. Вахмистр повел меня к майору. Савельич от 
 меня не отставал, поговаривая про себя: "Вот тебе и государев кум!Изогня 
 да в полымя... Господи владыко! чем это все кончится?" Кибитка шагом поехала 
 за нами. 
Через пять минут мы пришли к домику, ярко освещенному. Вахмистр оставил 
 меня при карауле и пошел обо мне доложить. Он тотчас жеворотился,объявив 
 мне, что его высокоблагородию некогда меня принять, а что онвелелотвести 
 меня в острог, а хозяюшку к себе привести. 
- Что это значит? - закричал я в бешенстве. - Да разве он с ума сошел? 
- Не могу знать, ваше благородие, -отвечалвахмистр.-Толькоего 
 высокоблагородие приказал ваше благородие отвести в острог, а ееблагородие 
 приказано привести к его высокоблагородию, ваше благородие! 
Я бросился на крыльцо. Караульные не думали меня удерживать, и япрямо 
 вбежал в комнату, где человек шесть гусарских офицеров играли в банк.Майор 
 метал. Каково было мое изумление, когда, взглянув нанего,узналяИвана 
 Ивановича Зурина, некогда обыгравшего меня в Симбирском трактире! 
- Возможно ли? - вскричал я. - Иван Иваныч! ты ли? 
- Ба, ба, ба, Петр Андреич! Какими судьбами? Откуда ты? Здорово,брат. 
 Не хочешь ли поставить карточку? 
- Благодарен. Прикажи-ка лучше отвести мне квартиру. 
- Какую тебе квартиру? Оставайся у меня. 
- Не могу: я не один. 
- Ну, подавай сюда и товарища. 
- Я не с товарищем; я... с дамою. 
- С дамою! Где же ты ее подцепил? Эге, брат! - (ПрисихсловахЗурин 
 засвистел так выразительно, что все захохотали, а я совершенно смутился.) 
- Ну, - продолжал Зурин, - так и быть. Будет тебе квартира.Ажаль... 
 Мы бы попировали по-старинному...Гей!малой!Дачтожсюданеведут 
 кумушку-то Пугачева? или она упрямится? Сказать ей,чтобонанебоялась: 
 барин-де прекрасный; ничем не обидит, да хорошенько ее в шею. 
- Что ты это? - сказал я Зурину. - КакаякумушкаПугачева?Этодочь 
 покойного капитана Миронова. Я вывезееизпленаитеперьпровожаюдо 
 деревни батюшкиной, где и оставлю ее. 
- Как! Так это о тебемнесейчасдокладывали?Помилуй!чтожэто 
 значит? 
- После все расскажу. А теперь,радибога,успокойбеднуюдевушку, 
 которую гусары твои перепугали. 
Зурин тотчас распорядился. Онсамвышелнаулицуизвинятьсяперед 
 Марьей Ивановной в невольном недоразумении и приказал вахмиструотвестией 
 лучшую квартиру в городе. Я остался ночевать у него. 
Мыотужинали,и,когдаосталисьвдвоем,ярассказал ему свои 
 похождения. Зурин слушал менясбольшимвниманием.Когдаякончил,он 
 покачал головою и сказал: "Все это, брат, хорошо; одно нехорошо: зачемтебя 
 черт несет жениться? Я, честный офицер, не захочу тебя обманывать: поверь же 
 ты мне, что женитьба блажь. Ну, куда тебе возиться с женоюданянчитьсяс 
 ребятишками? Эй, плюнь. Послушайся меня: развяжись ты с капитанскоюдочкой. 
 Дорога в Симбирск мною очищена и безопасна.Отправьеезавтражоднук 
 родителям твоим; а сам оставайся у меня в отряде.ВОренбургвозвращаться 
 тебе незачем. Попадешься опять в руки бунтовщикам, так вряд лиотнихеще 
 раз отделаешься. Таким образом любовная дурь пройдет сама собою, и все будет 
 ладно". 
Хотя я не совсем был с ним согласен,однакожчувствовал,чтодолг 
 чести требовал моего присутствия в войске императрицы. Я решился последовать 
 совету Зурина: отправить Марью Ивановну в деревню и остаться в его отряде. 
Савельич явился меня раздевать; я объявил ему, чтоб на другойжедень 
 готов он был ехать в дорогу с Марьей Ивановной. Онбылозаупрямился."Что 
 ты, сударь? Как же я тебя-то покину? Кто за тобою будет ходить?Чтоскажут 
 родители твои?" 
Зная упрямство дядькимоего,явознамерилсяубедитьеголаскойи 
 искренностию. "Друг ты мой, Архип Савельич! - сказал яему.-Неоткажи, 
 будь мне благодетелем; в прислуге здесь я нуждатьсянестану,анебуду 
 спокоен, если Марья Ивановна поедет в дорогу без тебя. Служа ей, служишьты 
 и мне, потому что ятвердорешился,какскорообстоятельствадозволят, 
 жениться на ней". 
Тут Савельич сплеснул руками с видом изумления неописанного. 
- Жениться! - повторил он. - Дитя хочет жениться! А что скажет батюшка, 
 а матушка-то что подумает? 
- Согласятся, верно согласятся, -отвечаля,-когдаузнаютМарью 
 Ивановну. Я надеюсь и на тебя. Батюшка и матушка тебе верят:тыбудешьза 
 нас ходатаем, не так ли? 
Старик был тронут. "Ох, батюшка ты мой Петр Андреич! -отвечалон.- 
 Хоть раненько задумал ты жениться,дазатоМарьяИвановнатакаядобрая 
 барышня, что грех и пропустить оказию. Ин быть по-твоему! Провожу ее, ангела 
 божия, и рабски буду доносить твоим родителям, что такой невесте ненадобно 
 и приданого". 
ЯблагодарилСавельичаилегспатьводнойкомнатесЗуриным. 
 Разгоряченныйивзволнованный,яразболтался.Зуринсначаласо мною 
 разговаривал охотно; но мало-помалусловаегосталирежеибессвязнее; 
 наконец, вместо ответа на какой-то запрос,онзахрапелиприсвистнул.Я 
 замолчал и вскоре последовал его примеру. 
На другой день утром пришел я кМарьеИвановне.Ясообщилейсвои 
 предположения. Она признала их благоразумие и тотчас со мною согласилась. 
Отряд Зурина должен был выступить из города в тот же день. Нечегобыло 
 медлить. Я тут же расстался с Марьей Ивановной, поручив ее Савельичуидав 
 ей письмо кмоимродителям.МарьяИвановназаплакала."Прощайте,Петр 
 Андреич! - сказала она тихим голосом. - Придется ли нам увидаться, илинет, 
 бог один это знает; но век не забуду вас; до могилытыодиностанешьсяв 
 моем сердце". Я ничего не мог отвечать. Люди нас окружали. Янехотелпри 
 них предаваться чувствам, которые меняволновали.Наконецонауехала.Я 
 возвратился к Зурину, грустен и молчалив. Он хотел меня развеселить; я думал 
 себя рассеять: мы провели день шумно и буйно и вечером выступили в поход. 
Это было в концефевраля.Зима,затруднявшаявоенныераспоряжения, 
 проходила, и наши генералы готовились к дружному содействию. Пугачев все еще 
 стоял под Оренбургом. Между тем околоегоотрядысоединялисьисовсех 
 сторон приближались к злодейскому гнезду. Бунтующие деревни, при виденаших 
 войск, приходили в повиновение; шайки разбойников везде бежали от нас, и все 
 предвещало скорое и благополучное окончание. 
Вскоре князь Голицын, под крепостию Татищевой, разбил Пугачева, рассеял 
 еготолпы,освободилОренбург,и,казалось,нанесбунтупоследнийи 
 решительный удар. Зурин былвтовремяотряженпротивушайкимятежных 
 башкирцев, которые рассеялись прежде, нежели мы ихувидали.Веснаосадила 
 нас в татарской деревушке. Речки разлились, и дороги сталинепроходимы.Мы 
 утешались в нашем бездействии мыслию о скором прекращении скучной и мелочной 
 войны с разбойниками и дикарями. 
Но Пугачев не был пойман. Он явился на сибирскихзаводах,собралтам 
 новыешайкииопятьначалзлодействовать.Слухоегоуспехахснова 
 распространился. Мы узнали о разорении сибирских крепостей. Вскоревестьо 
 взятии Казани и о походе самозванца на Москву встревожила начальников войск, 
 беспечно дремавших внадежденабессилиепрезренногобунтовщика.Зурин 
 получил повеление переправиться через Волгу {3}. 
Не стану описывать нашего похода и окончания войны. Скажу коротко,что 
 бедствие доходило докрайности.Мыпроходиличерезселения,разоренные 
 бунтовщиками, и поневоле отбиралиубедныхжителейто,чтоуспелиони 
 спасти. Правление было повсюду прекращено:помещикиукрывалисьполесам. 
 Шайкиразбойниковзлодействовалиповсюду;начальникиотдельныхотрядов 
 самовластно наказывали имиловали;состояниевсегообширногокрая,где 
 свирепствовал пожар, было ужасно... Неприведибогвидетьрусскийбунт, 
 бессмысленный и беспощадный! 
Пугачевбежал,преследуемыйИваномИвановичемМихельсоном.Вскоре 
 узнали мы о совершенном егоразбитии.НаконецЗуринполучилизвестиео 
 поимке самозванца, а вместе стемиповелениеостановиться.Войнабыла 
 кончена. Наконец мне можно было ехать к моимродителям!Мысльихобнять, 
 увидеть Марью Ивановну, от которой не имел я никакогоизвестия,одушевляла 
 меня восторгом. Я прыгал какребенок.Зуринсмеялсяиговорил,пожимая 
 плечами: "Нет, тебе несдобровать! Женишься - ни за что пропадешь!" 
Но между тем странное чувство отравляло мою радость:мысльозлодее, 
 обрызганном кровию столькихневинныхжертв,иоказни,егоожидающей, 
 тревожила меня поневоле: "Емеля, Емеля! - думал ясдосадою,-зачемне 
 наткнулся ты на штык или не подвернулся под картечь? Лучше ничего не могбы 
 ты придумать". Что прикажете делать? Мысль о нем неразлучна былавомнес 
 мыслию о пощаде, данной мне им в одну изужасныхминутегожизни,иоб 
 избавлении моей невесты из рук гнусного Швабрина. 
Зурин дал мне отпуск. Через несколько дней должен я был опять очутиться 
 посредимоегосемейства,увидетьопятьмоюМарью Ивановну... Вдруг 
 неожиданная гроза меня поразила. 
В день, назначенный для выезда, в самую ту минуту,когдаготовилсяя 
 пуститься в дорогу, Зурин вошел ко мне в избу, держа в руках бумагу, с видом 
 чрезвычайно озабоченным. Что-то кольнуло меня в сердце. Я испугался, самне 
 зная чего. Он выслал моего денщика и объявил, что имеет до менядело."Что 
 такое?" - спросил я с беспокойством. "Маленькая неприятность, - отвечалон, 
 подавая мне бумагу. - Прочитай, что сейчас я получил". Я стал ее читать: это 
 был секретный приказ ко всем отдельным начальникам арестовать меня,гдебы 
 ни попался, и немедленно отправить подкарауломвКазаньвСледственную 
 комиссию, учрежденную по делу Пугачева. 
Бумага чуть не выпала из моих рук. "Делать нечего! -сказалЗурин.- 
 Долг мой повиноваться приказу. Вероятно, слух о твоих дружеских путешествиях 
 с Пугачевым как-нибудь да дошел до правительства. Надеюсь, что дело не будет 
 иметь никаких последствий и что ты оправдаешься перед комиссией. Не унывай и 
 отправляйся". Совесть моя была чиста; я суда не боялся; номысльотсрочить 
 минуту сладкого свидания, может быть нанесколькоещемесяцев,устрашала 
 меня. Тележка была готова. Зурин дружески со мною простился. Меня посадили в 
 тележку. Со мною сели два гусара с саблями наголо, ияпоехалпобольшой 
 дороге. 

Глава XIV 
СУД 

Мирская молва - 
Морская волна. 

Пословица. 

Я был уверен, чтовиноювсемубылосамовольноемоеотсутствиеиз 
 Оренбурга. Я легко мог оправдаться: наездничество не только никогда небыло 
 запрещено, во еще всеми силами было ободряемо. Я мог быть обвинен в излишней 
 запальчивости, а не в ослушании. Но приятельские сношениямоисПугачевым 
 могли быть доказаны множеством свидетелей и должны были казаться покрайней 
 мере весьма подозрительными. Во всю дорогуразмышляляодопросах,меня 
 ожидающих, обдумывал своиответыирешилсяпередсудомобъявитьсущую 
 правду, полагая сей способоправданиясамымпростым,авместеисамым 
 надежным. 
Я приехал в Казань, опустошенную и погорелую. По улицам, наместо домов, 
 лежали груды углей и торчали закоптелые стены без крышиокон.Таковбыл 
 след, оставленный Пугачевым! Меня привезли вкрепость,уцелевшуюпосереди 
 сгоревшего города. Гусары сдали меня караульному офицеру. Он велелкликнуть 
 кузнеца. Надели мне на ноги цепь и заковали ее наглухо. Потом отвели меняв 
 тюрьму и оставили одного в тесной и темной конурке, с одними голымистенами 
 и с окошечком, загороженным железною решеткою. 
Таковое начало не предвещало мне ничего доброго. Однако ж я не терял ни 
 бодрости, ни надежды. Я прибегнулкутешениювсехскорбящихи,впервые 
 вкусив сладость молитвы, излияннойизчистого,норастерзанногосердца, 
 спокойно заснул, не заботясь о том, что со мною будет. 
На другой день тюремный сторож меня разбудил собъявлением,чтоменя 
 требуют в комиссию. Два солдата повели меня через двор в комендантскийдом, 
 остановились в передней и впустили одного во внутренние комнаты. 
Я вошел в залу довольно обширную. За столом, покрытым бумагами,сидели 
 двачеловека:пожилойгенерал,видустрогогоихолодного,имолодой 
 гвардейский капитан, лет двадцати осьми, очень приятной наружности, ловкий и 
 свободный в обращении. У окошка за особым столом сидел секретарь с перомза 
 ухом, наклонясь надбумагою,готовыйзаписыватьмоипоказания.Начался 
 допрос. Меня спросили о моем имени и звании. Генерал осведомился, не сынли 
 я Андрея Петровича Гринева? И на ответ мой возразил сурово: "Жаль, что такой 
 почтенный человек имеет такого недостойного сына!" Я спокойноотвечал,что 
 каковы бы ни были обвинения,тяготеющиенамне,янадеюсьихрассеять 
 чистосердечным объяснением истины. Уверенность моя ему не понравилась."Ты, 
 брат, востер, - сказал он мне нахмурясь, - но видали мы и не таких!" 
Тогда молодой человек спросил меня: по какому случаю ивкакоевремя 
 вошел я в службу к Пугачеву и по каким поручениям был я им употреблен? 
Я отвечал с негодованием, что я, как офицеридворянин,нивкакую 
 службу к Пугачеву вступать и никаких поручений от него принять не мог. 
- Каким же образом, - возразил мой допросчик, - дворянин и офицеродин 
 пощажен самозванцем, между тем как все еготоварищизлодейскиумерщвлены? 
 Каким образом этот самый офицер и дворянин дружески пируетсбунтовщиками, 
 принимает от главного злодея подарки, шубу, лошадь и полтинуденег?Отчего 
 произошла такая странная дружба и на чем она основана, если не на измене или 
 по крайней мере на гнусном и преступном малодушии? 
Я был глубоко оскорблен словами гвардейского офицера исжаромначал 
 свое оправдание. Я рассказал, как началосьмоезнакомствосПугачевымв 
 степи, во время бурана; как при взятии Белогорской крепости он меня узнали 
 пощадил. Я сказал, что тулуп и лошадь, правда, не посовестился я принятьот 
 самозванца;ночтоБелогорскуюкрепостьзащищаляпротивузлодеядо 
 последней крайности. Наконец я сослался и намоегогенерала,которыймог 
 засвидетельствовать мое усердие во время бедственной оренбургской осады. 
Строгий старик взял со стола открытое письмо и стал читать его вслух: 
- "На запрос вашего превосходительства касательнопрапорщикаГринева, 
 якобы замешанного в нынешнем смятении ивошедшеговсношениясзлодеем, 
 службою недозволенные и долгу присяги противные, объяснить имею честь:оный 
 прапорщик Гринев находился на службе в Оренбурге от начала октябряпрошлого 
 1773 года до 24 февралянынешнегогода,вкотороечислоонизгорода 
 отлучился истойпорыужевкомандумоюнеявлялся.Аслышноот 
 перебежчиков, что он был у Пугачевавслободеиснимвместеездилв 
 Белогорскую крепость, в коей прежде находился он на службе; что касаетсядо 
 его поведения, то я могу..." Тут он прервал свое чтение и сказал мне сурово: 
 "Что ты теперь скажешь себе в оправдание?" 
Я хотел было продолжать, как начал, иобъяснитьмоюсвязьсМарьей 
 Ивановнойтакжеискренно,какивсепрочее.Новдругпочувствовал 
 непреодолимое отвращение. Мне пришловголову,чтоеслиназовуее,то 
 комиссия потребует ее к ответу;имысльвпутатьимяеемеждугнусными 
 изветами злодеев и ее самую привести на очную с ними ставку-этаужасная 
 мысль так меня поразила, что я замялся и спутался. 
Судьи мои, начинавшие, казалось, выслушиватьответымоиснекоторою 
 благосклонностию, былисновапредубежденыпротивуменяпривидемоего 
 смущения. Гвардейский офицер потребовал, чтоб меня поставили на очную ставку 
 с главнымдоносителем.Генералвелелкликнутьвчерашнегозлодея.Яс 
 живостию обратился кдверям,ожидаяпоявлениясвоегообвинителя.Через 
 несколько минут загремели цепи, двериотворились,ивошел-Швабрин.Я 
 изумился его перемене. Он был ужаснохудибледен.Волосаего,недавно 
 черные как смоль, совершенно поседели; длинная борода былавсклокочена.Он 
 повторил обвинения свои слабым, но смелым голосом. По его словам, яотряжен 
 был от Пугачева в Оренбург шпионом; ежедневно выезжал наперестрелки,дабы 
 передавать письменные известия о всем, что делалось вгороде;чтонаконец 
 явно передался самозванцу, разъезжал с ним из крепости в крепость,стараясь 
 всяческигубитьсвоихтоварищей-изменников,дабызаниматьихместаи 
 пользоваться наградами, раздаваемыми от самозванца. Я выслушал егомолчаи 
 был доволен одним: имя Марьи Ивановны не было произнесеногнуснымзлодеем, 
 оттого ли, что самолюбие его страдало при мысли о той, которая отверглаего 
 с презрением; оттого ли, что в сердце его таиласьискратогожечувства, 
 которое и менязаставляломолчать,-какбытонибыло,имядочери 
 белогорского комендантанебылопроизнесеновприсутствиикомиссии.Я 
 утвердился еще более в моем намерении, икогдасудьиспросили:чеммогу 
 опровергнуть показания Швабрина,яотвечал,чтодержусьпервогосвоего 
 объяснения и ничего другого в оправдание себе сказать не могу. Генерал велел 
 нас вывести. Мы вышли вместе. Я спокойно взглянул на Швабрина, но несказал 
 ему ни слова.Онусмехнулсязлобнойусмешкоюи,приподнявсвоицепи, 
 опередил меня и ускорил свои шаги. Меня опять отвели в тюрьму истехпор 
 уже к допросу не требовали. 
Я не был свидетелем всему, о чем остается мне уведомить читателя; ноя 
 так часто слыхал о том рассказы, что малейшие подробностиврезалисьвмою 
 память и что мне кажется, будто бы я тут же невидимо присутствовал. 
Марья Ивановна принята была моими родителями с тем искреннимрадушием, 
 которое отличало людей старого века. Они видели благодать божию втом,что 
 имели случай приютить и обласкать бедную сироту. Вскоре они кнейискренно 
 привязались, потому что нельзя было ее узнать и не полюбить. Моя любовьуже 
 не казалась батюшке пустою блажью; а матушка только того и желала,чтобее 
 Петруша женился на милой капитанской дочке. 
Слух о моем аресте поразил все мое семейство. Марья Ивановна так просто 
 рассказала моим родителям о странном знакомстве моем с Пугачевым, что оно не 
 только не беспокоило их, но еще заставляло часто смеяться от чистого сердца. 
 Батюшка не хотел верить, чтобы я мог быть замешанвгнусномбунте,коего 
 цель была ниспровержение престола и истребление дворянского рода. Онстрого 
 допросил Савельича. Дядька не утаил, что баринбывалвгостяхуЕмельки 
 Пугачева и что-де злодей его таки жаловал; но клялся, что ни о какойизмене 
 онинеслыхивал.Старикиуспокоилисьиснетерпениемстали ждать 
 благоприятных вестей. Марья Ивановна сильно былавстревожена,номолчала, 
 ибо в высшей степени была одарена скромностию и осторожностию. 
Прошло несколько недель... Вдруг батюшка получает из Петербургаписьмо 
 отнашегородственникакнязяБ**.Князьписалемуобомне.После 
 обыкновенного приступа, он объявлял ему, что подозрения насчет участия моего 
 в замыслах бунтовщиков, к несчастию, оказались слишкомосновательными,что 
 примерная казнь должна былабыменяпостигнуть,ночтогосударыня,из 
 уважения к заслугам и преклонным летам отца, решилась помиловать преступного 
 сына и, избавляя его от позорной казни, повелела только сослать в отдаленный 
 край Сибири на вечное поселение. 
Сей неожиданный удар едва не убил отца моего. Онлишилсяобыкновенной 
 своей твердости, и горесть его(обыкновеннонемая)изливаласьвгорьких 
 жалобах. "Как! - повторял он,выходяизсебя.-Сынмойучаствовалв 
 замыслах Пугачева! Боже праведный, до чего я дожил! Государыня избавляет его 
 от казни! От этого разве мне легче? Не казнь страшна:пращурмойумерна 
 лобном месте, отстаивая то, что почитал святынеюсвоейсовести;отецмой 
 пострадал вместесВолынскимиХрущевым.Нодворянинуизменитьсвоей 
 присяге, соединиться с разбойниками, с убийцами, с беглыми холопьями!.. Стыд 
 и срам нашему роду!.." Испуганная его отчаянием матушканесмелапринем 
 плакать и старалась возвратить ему бодрость, говоря оневерностимолвы,о 
 шаткости людского мнения. Отец мой был неутешен. 
МарьяИвановнамучиласьболеевсех.Будучиуверена,чтоя мог 
 оправдаться, когда бы только захотел, она догадывалась об истине ипочитала 
 себя виновницею моего несчастия. Она скрывала от всех свои слезы и страдания 
 и между тем непрестанно думала о средствах, как бы меня спасти. 
Однажды вечером батюшка сидел на диване, перевертывая листы Придворного 
 календаря; но мысли егобылидалеко,ичтениенепроизводилонадним 
 обыкновенного своего действия. Он насвистывал старинный марш. Матушкамолча 
 вязала шерстяную фуфайку, и слезы изредка капали на ее работу.ВдругМарья 
 Ивановна, тутжесидевшаязаработой,объявила,чтонеобходимостьее 
 заставляет ехать в Петербург и что она просит датьейспособотправиться. 
 Матушка очень огорчилась. "Зачем тебе в Петербург? - сказала она. -Неужто, 
 Марья Ивановна, хочешь и ты нас покинуть?" Марья Ивановна отвечала, чтовся 
 будущая судьбаеезависитотэтогопутешествия,чтоонаедетискать 
 покровительства и помощи у сильных людей, как дочьчеловека,пострадавшего 
 за свою верность. 
Отец мой потупил голову: всякое слово, напоминающее мнимое преступление 
 сына, было ему тягостно и казалоськолкимупреком."Поезжай,матушка!- 
 сказал он ей со вздохом. - Мы твоему счастию помехи сделатьнехотим.Дай 
 бог тебе в женихи доброго человека, не ошельмованного изменника". Он встал и 
 вышел из комнаты. 
Марья Ивановна, оставшись наедине с матушкою, отчасти объяснила ей свои 
 предположения. Матушка со слезами обняла ее и молилабогаоблагополучном 
 конце замышленного дела. Марью Ивановну снарядили, ичерезнесколькодней 
 она отправилась в дорогу с верной Палашей и свернымСавельичем,который, 
 насильственно разлученный со мною, утешалсяпокрайнеймеремыслию,что 
 служит нареченной моей невесте. 
Марья Ивановна благополучно прибыла в Софию и, узнав на почтовом дворе, 
 что Двор находился в то время в Царском Селе, решилась тут остановиться.Ей 
 отвели уголок за перегородкой. Жена смотрителя тотчас снеюразговорилась, 
 объявила, что она племянница придворного истопника, и посвятилаеевовсе 
 таинствапридворнойжизни.Онарассказала,вкоторомчасугосударыня 
 обыкновеннопросыпалась,кушалакофей,прогуливалась; какие вельможи 
 находились в то время при ней; что изволила она вчерашнийденьговоритьу 
 себя за столом, кого принимала вечером, - словом,разговорАнныВласьевны 
 стоил нескольких страницисторическихзаписокибылбыдрагоценендля 
 потомства. Марья Ивановна слушала ее со вниманием. Онипошливсад.Анна 
 Власьевна рассказала историю каждой аллеи и каждого мостика, и, нагулявшись, 
 они возвратились на станцию очень довольные друг другом. 
На другой день рано утром Марья Ивановна проснулась, оделась и тихонько 
 пошла в сад. Утро было прекрасное, солнце освещало вершины лип,пожелтевших 
 уже под свежим дыханием осени. Широкое озеро сияло неподвижно.Проснувшиеся 
 лебеди важно выплывали из-под кустов, осеняющих берег. Марья Ивановнапошла 
 около прекрасного луга, гдетолькочтопоставленбылпамятниквчесть 
 недавних побед графа Петра АлександровичаРумянцева.Вдругбелаясобачка 
 английской породы залаяла и побежала ей навстречу. Марья Ивановна испугалась 
 и остановилась. В эту самую минутураздалсяприятныйженскийголос:"Не 
 бойтесь, она не укусит". И Марья Ивановна увидела даму, сидевшую на скамейке 
 противу памятника. МарьяИвановнаселанадругомконцескамейки.Дама 
 пристально на нее смотрела;аМарьяИвановна,сосвоейстороныбросив 
 несколько косвенных взглядов, успела рассмотреть ее сногдоголовы.Она 
 была в белом утреннем платье, в ночном чепце и в душегрейке. Ей казалось лет 
 сорок. Лицо ее, полное и румяное, выражало важность и спокойствие, а голубые 
 глаза и легкая улыбка имели прелестьнеизъяснимую.Дамаперваяперервала 
 молчание. 
- Вы, верно, не здешние? - сказала она. 
- Точно так-с: я вчера только приехала из провинции. 
- Вы приехали с вашими родными? 
- Никак нет-с. Я приехала одна. 
- Одна! Но вы так еще молоды. 
- У меня нет ни отца, ни матери. 
- Вы здесь, конечно, по каким-нибудь делам? 
- Точно так-с. Я приехала подать просьбу государыне. 
- Вы сирота: вероятно, вы жалуетесь на несправедливость и обиду? 
- Никак нет-с. Я приехала просить милости, а не правосудия. 
- Позвольте спросить, кто вы таковы? 
- Я дочь капитана Миронова. 
- Капитана Миронова! тогосамого,чтобылкомендантомводнойиз 
 оренбургских крепостей? 
- Точно так-с. 
Дама, казалось, была тронута. "Извините меня, - сказала она голосом еще 
 более ласковым, - если я вмешиваюсь в вашидела;ноябываюпридворе; 
 изъясните мне, в чем состоит ваша просьба, и, может быть,мнеудастсявам 
 помочь." 
Марья Ивановна встала и почтительно ее благодарила. Всевнеизвестной 
 даме невольно привлекалосердцеивнушалодоверенность.МарьяИвановна 
 вынулаизкарманасложеннуюбумагуи подала ее незнакомой своей 
 покровительнице, которая стала читать ее про себя. 
Сначала она читала с видом внимательным и благосклонным; но вдруглицо 
 ее переменилось, -иМарьяИвановна,следовавшаяглазамизавсемиее 
 движениями, испугаласьстрогомувыражениюэтоголица,заминутустоль 
 приятному и спокойному. 
- Вы просите за Гринева? - сказала дама с холодным видом. - Императрица 
 неможетегопростить.Онпристалксамозванцунеизневежестваи 
 легковерия, но как безнравственный и вредный негодяй. 
- Ах, неправда! - вскрикнула Марья Ивановна. 
- Как неправда! - возразила дама, вся вспыхнув. 
- Неправда, ей-богу неправда! Я знаю все, я все вамрасскажу.Ондля 
 одной меня подвергался всему, что постигло его.Иеслионнеоправдался 
 перед судом, то разве потому только, что не хотел запутать меня. - Тут она с 
 жаром рассказала все, что уже известно моему читателю. 
Дама выслушала ее со вниманием. "Где вы остановились?" -спросилаона 
 потом; и услыша, что у АнныВласьевны,примолвиласулыбкою:"А!знаю. 
 Прощайте, не говорите никому о нашей встрече.Янадеюсь,чтовынедолго 
 будете ждать ответа на ваше письмо". 
С этим словом она встала и вошлавкрытуюаллею,аМарьяИвановна 
 возвратилась к Анне Власьевне, исполненная радостной надежды. 
Хозяйка побранила ее за раннюю осеннюю прогулку, вредную, по ее словам, 
 для здоровья молодой девушки. Она принесла самовар и зачашкоючаятолько 
 было принялась за бесконечные рассказы о дворе, как вдруг придворнаякарета 
 остановилась у крыльца, и камер-лакей вошел собъявлением,чтогосударыня 
 изволит к себе приглашать девицу Миронову. 
Анна Власьевна изумилась и расхлопоталась. "Ахти господи!-закричала 
 она. - Государыня требует вас ко двору. Как же это она провасузнала?Да 
 как же вы, матушка, представитеськимператрице?Вы,ячай,иступить 
 по-придворному не умеете... Не проводить ли мне вас? Все-таки я васхотьв 
 чем-нибудь да могу предостеречь. И как же вам ехать вдорожномплатье?Не 
 послать ликповивальнойбабушкезаеежелтымроброном?"Камер-лакей 
 объявил, что государыне угодно было, чтоб Марья Ивановна ехала одна и в том, 
 в чем ее застанут. Делать былонечего:МарьяИвановнаселавкаретуи 
 поехала во дворец, сопровождаемая советами и благословениями Анны Власьевны. 
Марья Ивановна предчувствовала решение нашей судьбы; сердцееесильно 
 билось и замирало. Чрез несколько минут карета остановилась у дворца.Марья 
 Ивановна с трепетом пошла по лестнице. Двери перед неюотворилисьнастежь. 
 Она прошла длинный рядпустыхвеликолепныхкомнат;камер-лакейуказывал 
 дорогу. Наконец, подошед к запертым дверям, он объявил, чтосейчасобней 
 доложит, и оставил ее одну. 
Мысль увидеть императрицу лицом к лицу такустрашалаее,чтоонас 
 трудом могла держаться на ногах. Через минуту двери отворились, и онавошла 
 в уборную государыни. 
Императрица сидела за своим туалетом. Несколько придворных окружалиее 
 ипочтительнопропустилиМарьюИвановну.Государыня ласково к ней 
 обратилась, и Марья Ивановна узнала в ней ту даму, с которой такоткровенно 
 изъяснялась она несколькоминуттомуназад.Государыняподозвалаееи 
 сказала с улыбкою: "Я рада, что могла сдержать вам своесловоиисполнить 
 вашу просьбу. Дело ваше кончено. Я убеждена в невинности вашего жениха.Вот 
 письмо, которое сами потрудитесь отвезти к будущему свекру". 
Марья Ивановна приняла письмо дрожащею рукою и, заплакав, упала к ногам 
 императрицы, которая подняла ее ипоцеловала.Государыняразговориласьс 
 нею. "Знаю, что вы не богаты, - сказала она, - но я вдолгупереддочерью 
 капитана Миронова. Не беспокойтесь о будущем. Я беру на себяустроитьваше 
 состояние". 
Обласкав бедную сироту, государыня ее отпустила. Марья Ивановнауехала 
 в тойжепридворнойкарете.АннаВласьевна,нетерпеливоожидавшаяее 
 возвращения, осыпалаеевопросами,накоторыеМарьяИвановнаотвечала 
 кое-как.АннаВласьевнахотяибыланедовольнаеебеспамятством,но 
 приписала оное провинциальной застенчивости и извинила великодушно. В тот же 
 день Марья Ивановна, не полюбопытствоваввзглянутьнаПетербург,обратно 
 поехала в деревню... 
Здесь прекращаются записки Петра Андреевича Гринева.Изсемейственных 
 преданий известно, что он был освобожден от заключения в конце 1774 года, по 
 именному повелению; что он присутствовал при казни Пугачева,которыйузнал 
 еговтолпеикивнулемуголовою,котораячерезминуту,мертваяи 
 окровавленная, показана была народу. Вскоре потом Петр Андреевич женилсяна 
 МарьеИвановне.ПотомствоихблагоденствуетвСимбирскойгубернии.В 
 тридцати верстах от *** находится село, принадлежащее десятерым помещикам. В 
 одном из барских флигелей показывают собственноручное письмо Екатерины II за 
 стеклом и в рамке. Оно писано к отцу Петра Андреевича и содержитоправдание 
 его сына и похвалы уму и сердцу дочерикапитанаМиронова.РукописьПетра 
 Андреевича Гринева доставлена была нам отодногоизеговнуков,который 
 узнал, что мы заняты были трудом, относящимсяковременам,описаннымего 
 дедом. Мы решились, с разрешения родственников, издать ее особо, приискавк 
 каждойглавеприличныйэпиграфидозволивсебепеременить некоторые 
 собственные имена. 

19 окт. 1836.