Метель

 Кони мчатся по буграм, 
Топчут снег глубокой... 
Вот в сторонке божий храм 
Виден одинокой. 

. . . . . . .Вдруг метелица кругом; 
Снег валит клоками; 
Черный вран, свистя крылом, 
Вьется над санями; 
Вещий стон гласит печаль! 
Кони торопливы 
Чутко смотрят в темну даль, 
Воздымая гривы... 

Жуковский. 


В конце 1811 года, в эпоху намдостопамятную,жилвсвоемпоместье 
 Ненарадове добрыйГаврилаГавриловичР**.Онславилсявовсейокруге 
 гостеприимством и радушием; соседи поминутно ездили к немупоесть,попить, 
 поиграть по пяти копеек в бостон с его женою, анекоторыедлятого,чтоб 
 поглядеть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную, бледную и 
 семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее 
 за себя или за сыновей. 
Марья Гавриловна была воспитана на французских романах, и, следственно, 
 была влюблена.Предмет,избранныйею,былбедныйармейскийпрапорщик, 
 находившийся в отпуску в своей деревне. Само по себе разумеется, что молодой 
 человек пылал равноюстрастиюичтородителиеголюбезной,заметяих 
 взаимную склонность, запретили дочери о нем и думать, а его принималихуже, 
 нежели отставного заседателя. 
Наши любовники были в переписке,ивсякийденьвидалисьнаединев 
 сосновой роще или у старой часовни. Там ониклялисядругдругуввечной 
 любви, сетовали на судьбу и делали различные предположения. Переписываясьи 
 разговаривая таким образом, они (что весьма естественно) дошли до следующего 
 рассуждения: если мы другбездругадышатьнеможем,аволяжестоких 
 родителей препятствует нашему благополучию, то нельзя ли нам будетобойтись 
 без нее? Разумеется,чтоэтасчастливаямысльпришласпервавголову 
 молодому человеку и что онавесьмапонравиласьроманическомувоображению 
 Марьи Гавриловны. 
Наступила зима и прекратила их свидания;ноперепискасделаласьтем 
 живее.ВладимирНиколаевичвкаждомписьмеумолялеепредатьсяему, 
 венчаться тайно, скрыватьсянескольковремени,броситьсяпотомкногам 
 родителей, которые, конечно, будут тронуты наконец героическимпостоянством 
 и несчастием любовников искажутимнепременно:"Дети!придитевнаши 
 объятия". 
МарьяГавриловнадолгоколебалась;множествоплановпобега было 
 отвергнуто. Наконец она согласилась: в назначенный день она должнабылане 
 ужинать и удалиться в свою комнату под предлогом головной боли.Девушкаее 
 была в заговоре; обе они должны были выйти в сад череззаднеекрыльцо,за 
 садом найти готовые сани, садиться в них и ехать за пять верст от Ненарадова 
 в село Жадрино, прямо в церковь, где уж Владимир должен был их ожидать. 
Накануне решительного дня МарьяГавриловнанеспалавсюночь;она 
 укладывалась, увязывала белье и платье,написаладлинноеписьмокодной 
 чувствительной барышне, ее подруге, другое к своим родителям. Онапрощалась 
 с ними в самых трогательных выражениях, извиняла свойпроступокнеодолимою 
 силою страсти и оканчивала тем, что блаженнейшею минутоюжизнипочтетона 
 ту, когда позволено будет ейброситьсякногамдражайшихееродителей. 
 Запечатав оба письма тульскойпечаткою,накоторойизображеныбылидва 
 пылающие сердца с приличной надписью, она бросилась на постельпередсамым 
 рассветом и задремала; но и тут ужасные мечтания поминутно ее пробуждали. То 
 казалось ей, что в самуюминуту,каконасадиласьвсани,чтобехать 
 венчаться, отец ее останавливал ее, смучительнойбыстротоютащилеепо 
 снегу и бросал в темное, бездонное подземелие... и оналетеластремглавс 
 неизъяснимым замиранием сердца; то видела она Владимира, лежащего натраве, 
 бледного,окровавленного.Он,умирая,молилеепронзительным голосом 
 поспешить с ним обвенчаться...другиебезобразные,бессмысленныевидения 
 неслись перед нею одно за другим. Наконец она встала, бледнееобыкновенного 
 и с непритворной головною болью. Отец и мать заметилиеебеспокойство;их 
 нежная заботливость и беспрестанные вопросы: что с тобою, Маша? не больна ли 
 ты, Маша? - раздиралиеесердце.Онастараласьихуспокоить,казаться 
 веселою, и немогла.Наступилвечер.Мысль,чтоужевпоследнийраз 
 провожает она день посреди своего семейства, стесняла еесердце.Онабыла 
 чуть жива; она втайне прощалась со всеми особами, совсемипредметами,ее 
 окружавшими. 
Подали ужинать; сердце ее сильно забилось.Дрожащимголосомобъявила 
 она, что ей ужинать не хочется, и стала прощаться с отцом и матерью. Ониее 
 поцеловали и, по обыкновению, благословили: она чуть не заплакала. Пришедв 
 свою комнату, она кинулась в кресла и залилась слезами. Девушкауговаривала 
 ее успокоиться и ободриться. Все было готово. Через полчаса Маша должна была 
 навсегда оставить родительский дом, свою комнату, тихую девическуюжизнь... 
 На дворе была метель; ветер выл, ставни тряслись и стучали; все казалосьей 
 угрозой и печальным. предзнаменованием. Скоро в доме все утихлоизаснуло. 
 Маша окуталась шалью, надела теплый капот, взялаврукишкатулкусвоюи 
 вышла на заднее крыльцо. Служанка несла за нею два узла. Онисошливсад. 
 Метель не утихала; ветер дул навстречу, как будто силясь остановитьмолодую 
 преступницу. Они насилу дошли до конца сада. На дороге санидожидалисьих. 
 Лошади, прозябнув, не стояли наместе;кучерВладимирарасхаживалперед 
 оглоблями, удерживая ретивых. Он помогбарышнеиеедевушкеусестьсяи 
 уложить узлы и шкатулку, взял вожжи,илошадиполетели.Поручивбарышню 
 попечению судьбы и искусству Терешки кучера,обратимсякмолодомунашему 
 любовнику. 
Целый деньВладимирбылвразъезде.Утромбылонужадринского 
 священника; насилу с ним уговорился; потом поехалискатьсвидетелеймежду 
 соседними помещиками. Первый,ккомуявилсяон,отставнойсорокалетний 
 корнет Дравин, согласился с охотою. Это приключение, уверялон,напоминало 
 ему прежнее время и гусарские проказы. Он уговорил Владимира остаться у него 
 отобедать и уверил его, что за другими двумя свидетелями дело нестанет.В 
 самом деле, тотчас после обеда явились землемер Шмит в усах и шпорах, исын 
 капитан-исправника, мальчик лет шестнадцати, недавнопоступившийвуланы. 
 ОнинетолькопринялипредложениеВладимира,нодажеклялисьемув 
 готовности жертвовать для него жизнию.Владимиробнялихсвосторгоми 
 поехал домой приготовляться. 
Уже давно смеркалось. Он отправил своего надежного Терешку в Ненарадово 
 с своею тройкою и с подробным,обстоятельнымнаказом,адлясебявелел 
 заложить маленькие сани в однулошадь,иодинбезкучераотправилсяв 
 Жадрино, куда часа через два должна была приехать и Марья Гавриловна. Дорога 
 была ему знакома, а езды всего двадцать минут. 
Но едва Владимир выехалзаоколицувполе,какподнялсяветери 
 сделалась такая метель, что он ничегоневзвидел.Воднуминутудорогу 
 занесло; окрестность исчезла во мгле мутнойижелтоватой,сквозькоторую 
 летели белые хлопья снегу; небо слилося с землею. Владимир очутился в поле и 
 напрасно хотел снова попасть на дорогу; лошадь ступала наудачуипоминутно 
 товзъезжаланасугроб,то проваливалась в яму; сани поминутно 
 опрокидывались. Владимир старался только не потерять настоящего направления. 
 Но ему казалось, что уже прошло более получаса,аоннедоезжалещедо 
 Жадринской рощи. Прошло еще около десяти минут; рощивсебылоневидать. 
 Владимир ехал полем, пересеченным глубокимиоврагами.Метельнеутихала, 
 небо не прояснялось. Лошадь начинала уставать, а с него пот катилсяградом, 
 несмотря на то, что он поминутно был по пояс в снегу. 
Наконец он увидел, что едет невтусторону.Владимиростановился: 
 начал думать, припоминать, соображать - и уверился, чтодолжнобыловзять 
 ему вправо. Он поехал вправо. Лошадь его чуть ступала. Уже более часа был он 
 в дороге. Жадрино должно было быть недалеко. Но он ехал,ехал,аполюне 
 было конца. Все сугробы да овраги; поминутно сани опрокидывались,поминутно 
 он их подымал. Время шло; Владимир начинал сильно беспокоиться. 
Наконец всторонечто-тосталочернеть.Владимирповоротилтуда. 
 Приближаясь, увидел он рощу. Славабогу,подумалон,теперьблизко.Он 
 поехал около рощи, надеясь тотчас попасть на знакомуюдорогуилиобъехать 
 рощу кругом: Жадрино находилось тотчас занею.Скоронашелондорогуи 
 въехал во мрак дерев, обнаженных зимою. Ветернемогтутсвирепствовать; 
 дорога была гладкая; лошадь ободрилась, и Владимир успокоился. 
Но он ехал, ехал, аЖадринабылоневидать;рощенебылоконца. 
 Владимир с ужасом увидел, что он заехал в незнакомый лес. Отчаяниеовладело 
 им. Он ударил по лошади; бедное животное пошло было рысью,носкоростало 
 приставать и черезчетвертьчасапошлошагом,несмотрянавсеусилия 
 несчастного Владимира. 
Мало-помалу деревья начали редеть, и Владимир выехал излесу;Жадрина 
 было не видать. Должно было быть около полуночи. Слезы брызнули из глаз его; 
 он поехалнаудачу.Погодаутихла,тучирасходились,переднимлежала 
 равнина, устланная белым волнистымковром.Ночьбыладовольноясна.Он 
 увидел невдалеке деревушку, состоящую из четырех или пятидворов.Владимир 
 поехал к ней. У первой избушки он выпрыгнул из саней, подбежал к окну и стал 
 стучаться. Через несколькоминутдеревянныйставеньподнялся,истарик 
 высунул своюседуюбороду."Чтотенадо?"-"ДалеколиЖадрино?"- 
 "Жадрино-то далеко ли?" - "Да, да! Далеко ли?" -"Недалече;верстдесяток 
 будет". При сем ответе Владимир схватил себя за волосы иосталсянедвижим, 
 как человек, приговоренный к смерти. 
"А отколе ты?"- продолжал старик. Владимир неимелдухаотвечатьна 
 вопросы. "Можешь ли ты, старик, -сказалон,-достатьмнелошадейдо 
 Жадрина?" - "Каки у нас лошади", - отвечал мужик. "Да не могу ли взятьхоть 
 проводника? Я заплачу, сколькоемубудетугодно".-"Постой,-сказал 
 старик, опуская ставень, - я те сына вышлю; он те проводит".Владимирстал 
 дожидаться. Не прошло минуты, он опять началстучаться.Ставеньподнялся, 
 борода показалась. "Что те надо?" - "Чтожтвойсын?"-"Сейчасвыдет, 
 обувается. Али ты прозяб? взойди погреться". -"Благодарю,высылайскорее 
 сына". 
Ворота заскрыпели; парень вышел с дубиною и пошел вперед, тоуказывая, 
 то отыскиваядорогу,занесеннуюснеговымисугробами."Которыйчас?"- 
 спросил его Владимир. "Да уж скорорассвенет",-отвечалмолодоймужик. 
 Владимир не говорил уже ни слова. 
Пели петухи и было уже светло, как достигли они Жадрина.Церковьбыла 
 заперта. Владимир заплатил проводнику и поехалнадворксвященнику.На 
 дворе тройки его не было. Какое известие ожидало его! 
Но возвратимся к добрым ненарадовским помещикам и посмотрим,что-тоу 
 них делается. 
А ничего. 
Старики проснулись и вышли в гостиную. Гаврила Гаврилович вколпакеи 
 байковой куртке, Прасковья Петровна в шлафорке на вате.Подалисамовар,и 
 Гаврила Гаврилович послал девчонку узнать отМарьиГавриловны,каковоее 
 здоровье и как она почивала.Девчонкаворотилась,объявляя,чтобарышня 
 почивала-де дурно, но что ей-де теперь легче и что она-десейчаспридетв 
 гостиную. Всамомделе,дверьотворилась,иМарьяГавриловнаподошла 
 здороваться с папенькой и с маменькой. 
"Чтотвояголова,Маша?"-спросилГаврилаГаврилович. "Лучше, 
 папенька", - отвечала Маша. "Ты, верно, Маша, вчерасьугорела",-сказала 
 Прасковья Петровна. "Может быть, маменька", - отвечала Маша. 
День прошел благополучно, но в ночь Маша занемогла. Послали в городза 
 лекарем. Он приехал к вечеру и нашелбольнуювбреду.Открыласьсильная 
 горячка, и бедная больная две недели находилась у края гроба. 
Никто в доме не зналопредположенномпобеге.Письма,наканунеею 
 написанные, были сожжены; ее горничная никому ни о чем не говорила, опасаясь 
 гнева господ. Священник, отставной корнет, усатый землемер и маленькийулан 
 были скромны, и недаром. Терешка кучер никогда ничего лишнего не высказывал, 
 даже и во хмелю. Таким образом тайна была сохранена более,чемполудюжиною 
 заговорщиков. Но Марья Гавриловна самавбеспрестанномбредувысказывала 
 свою тайну. Однако ж ее слова были столь несообразны ни с чем, что мать,не 
 отходившая от ее постели, могла понять из них только то, чтодочьеебыла 
 смертельно влюблена во Владимира Николаевича и что,вероятно,любовьбыла 
 причиною ее болезни. Она советовалась со своим мужем, с некоторыми соседями, 
 и наконец единогласновсерешили,чтовиднотаковабыласудьбаМарьи 
 Гавриловны, что суженого конем не объедешь, что бедность не порок, чтожить 
 не с богатством, а с человеком,итомуподобное.Нравственныепоговорки 
 бывают удивительно полезны в тех случаях, когда мы от себямалочтоможем 
 выдумать себе в оправдание. 
Между тем барышня стала выздоравливать. Владимира давно не видно было в 
 доме Гаврилы Гавриловича. Онбылнапуганобыкновеннымприемом.Положили 
 послать за ним и объявить ему неожиданноесчастие:согласиенабрак.Но 
 каковобылоизумлениененарадовскихпомещиков,когдавответна их 
 приглашение получили они от него полусумасшедшее письмо! Он объявлял им, что 
 нога его не будет никогда в их доме,ипросилзабытьонесчастном,для 
 которого смерть остается единою надеждою. Через несколько днейузналиони, 
 что Владимир уехал в армию. Это было в 1812 году. 
Долго не смели объявить об этом выздоравливающей Маше. Онаникогдане 
 упоминала о Владимире. Несколько месяцев уже спустя, нашед имя еговчисле 
 отличившихся и тяжелораненныхподБородиным,онаупалавобморок,и 
 боялись, чтоб горячка ее не возвратилась. Однако,славабогу,обморокне 
 имел последствия. 
Другая печаль ее посетила:ГаврилаГавриловичскончался,оставяее 
 наследницей всегоимения.Нонаследствонеутешалоее;онаразделяла 
 искренно горестьбеднойПрасковьиПетровны,кляласьникогдаснеюне 
 расставаться; обе они оставили Ненарадово, место печальныхвоспоминаний,и 
 поехали жить в ***ское поместье. 
Женихи кружились и тут около милой и богатой невесты; но она никомуне 
 подавала и малейшей надежды. Мать иногда уговаривала ее выбрать себедруга; 
 Марья Гавриловна качала головой и задумывалась. Владимир уже не существовал: 
 он умервМоскве,накануневступленияфранцузов.Памятьегоказалась 
 священною дляМаши;покрайнеймереонабереглавсе,чтомоглоего 
 напомнить: книги, им некогда прочитанные, егорисунки,нотыистихи,им 
 переписанные для нее. Соседи, узнав обо всем, дивились еепостоянствуис 
 любопытством ожидали героя, долженствовавшего наконецвосторжествоватьнад 
 печальной верностию этой девственной Артемизы. 
Между тем война со славою была кончена. Полки нашивозвращалисьиз-за 
 границы. Народ бежал им навстречу. Музыкаигралазавоеванныепесни:Vive 
 Henri-Quatre {1}, тирольские вальсы и арии из Жоконда.Офицеры,ушедшиев 
 поход почти отроками, возвращались, возмужав на бранном воздухе,обвешанные 
 крестами. Солдаты весело разговаривали междусобою,вмешиваяпоминутнов 
 речьнемецкиеифранцузскиеслова.Времянезабвенное!Времяславыи 
 восторга! Как сильно билось русское сердце при слове отечество!Каксладки 
 были слезы свидания! Скакимединодушиеммысоединяличувстванародной 
 гордости и любви к государю! А для него какая была минута! 
Женщины, русские женщины были тогда бесподобны. Обыкновенная холодность 
 их исчезла. Восторг их был истинно упоителен, когда,встречаяпобедителей, 
 кричали они: ура! И в воздух чепчики бросали. 
Кто из тогдашних офицеров не сознается, что русской женщинеобязанон 
 был лучшей, драгоценнейшей наградою?.. 
В это блистательное время Марья Гавриловна жила с матерью в*** губернии 
 и не видала, как обе столицы праздновали возвращение войск. Новуездахи 
 деревнях общий восторг, может быть, был еще сильнее. Появление в сихместах 
 офицера было для него настоящим торжеством, и любовнику во фраке плохобыло 
 в его соседстве. 
Мы уже сказывали, что, несмотря на ее холодность, Марья Гавриловнавсе 
 по-прежнему окружена была искателями. Но все должныбылиотступить,когда 
 явился в ее замке раненый гусарский полковник Бурмин, с Георгием в петлице и 
 с интересной бледностию, какговорилитамошниебарышни.Емубылооколо 
 двадцати шести лет. Он приехал в отпуск всвоипоместья,находившиесяпо 
 соседству деревни Марьи Гавриловны. Марья Гавриловна очень его отличала. При 
 нем обыкновенная задумчивость ее оживлялась. Нельзя было сказать, чтоб она с 
 ним кокетничала; но поэт, заметя ее поведение, сказал бы: Se amor non e; che 
 dune?.. {2} 
Бурмин был в самом деле очень милый молодой человек. Он имел именно тот 
 ум, которыйнравитсяженщинам:умприличияинаблюдения,безовсяких 
 притязаний и беспечно насмешливый. Поведение его с МарьейГавриловнойбыло 
 просто и свободно; но что б она ни сказала или ни сделала, душа и взорыего 
 так за нею и следовали. Онказалсянраватихогоискромного,номолва 
 уверяла, что некогда был он ужасным повесою, и это не вредило ему вомнении 
 Марьи Гавриловны, которая (как и все молодые дамывообще)судовольствием 
 извиняла шалости, обнаруживающие смелость и пылкость характера. 
Но более всего... (более его нежности, более приятного разговора, более 
 интересной бледности, болееперевязаннойруки)молчаниемолодогогусара 
 более всего подстрекало еелюбопытствоивоображение.Онанемоглане 
 сознаваться в том, что она очень ему нравилась; вероятно, и он, с своим умом 
 и опытностию, мог уже заметить, что она отличала его: какимжеобразомдо 
 сих пор не видала она его у своих ног и еще не слыхалаегопризнания?Что 
 удерживало его?робость,неразлучнаясистинноюлюбовию,гордостьили 
 кокетство хитрого волокиты? Это было для нее загадкою.Подумавхорошенько, 
 она решила, что робость была единственной тому причиною, и положила ободрить 
 его большею внимательностию и, смотря пообстоятельствам,даженежностию. 
 Она приуготовляла развязку самую неожиданную и с нетерпением ожидаламинуты 
 романического объяснения. Тайна, какого роду нибылабы,всегдатягостна 
 женскому сердцу. Ее военные действия имели желаемый успех: покрайнеймере 
 Бурминвпалвтакуюзадумчивостьичерныеглазаегостакимогнем 
 останавливались на Марье Гавриловне, что решительная минута,казалось,уже 
 близка. Соседи говорили о свадьбе,какоделеужеконченном,адобрая 
 Прасковья Петровна радовалась, что дочь еенаконецнашласебедостойного 
 жениха. 
Старушка сидела однажды одна в гостиной, раскладываягранпасьянс,как 
 Бурмин вошел в комнату и тотчас осведомился о Марье Гавриловне. "Она в саду, 
 - отвечала старушка, - подите к ней, а я васбудуздесьожидать".Бурмин 
 пошел, а старушка перекрестилась и подумала: авось дело сегодня же кончится! 
Бурмин нашел Марью Гавриловну у пруда, под ивою, с книгою в рукахив 
 беломплатье,настоящейгероинеюромана.ПослепервыхвопросовМарья 
 Гавриловна нарочно перестала поддерживать разговор, усиливаятакимобразом 
 взаимное замешательство, от которогоможнобылоизбавитьсяразветолько 
 незапным ирешительнымобъяснением.Такислучилось:Бурмин,чувствуя 
 затруднительность своего положения, объявил, что искал давно случаяоткрыть 
 ей свое сердце, и потребовал минуты внимания. Марья Гавриловна закрыла книгу 
 и потупила глаза в знак согласия. 
"Я вас люблю, - сказалБурмин,-яваслюблюстрастно..."(Марья 
 Гавриловна покраснела и наклонила голову еще ниже.) "Я поступил неосторожно, 
 предаваясь милой привычке,привычкевидетьислышатьвасежедневно..." 
 (Марья Гавриловна вспомнила первое письмо St.-Preux {3}.) "Теперь уже поздно 
 противиться судьбе моей; воспоминание об вас, ваш милый, несравненныйобраз 
 отныне будет мучением и отрадою жизни моей; но мнеещеостаетсяисполнить 
 тяжелую обязанность,открытьвамужаснуютайнуиположитьмеждунами 
 непреодолимую преграду..." - "Она всегда существовала, - прервала с живостию 
 Марья Гавриловна, - я никогда не моглабытьвашеюженою..."-"Знаю,- 
 отвечал он ей тихо, - знаю, что некогда вы любили,носмертьитригода 
 сетований... Добрая, милаяМарьяГавриловна!нестарайтесьлишитьменя 
 последнего утешения: мысль, что вы бы согласились сделать мое счастие,если 
 бы... молчите, ради бога, молчите. Вы терзаете меня. Да, я знаю, я чувствую, 
 что вы были бы моею, но - я несчастнейшее создание... я женат!" 
Марья Гавриловна взглянула на него с удивлением. 
- Я женат, - продолжал Бурмин, - я женат уже четвертый год инезнаю, 
 кто моя жена, и где она, и должен ли свидеться с нею когда-нибудь! 
- Что вы говорите? - воскликнула Марья Гавриловна, - какэтостранно! 
 Продолжайте; я расскажу после... но продолжайте, сделайте милость. 
- В начале 1812 года, -сказалБурмин,-яспешилвВильну,где 
 находился наш полк. Приехав однажды на станцию поздно вечером, я велелбыло 
 поскореезакладыватьлошадей,каквдругподняласьужаснаяметель, и 
 смотритель и ямщики советовали мне переждать. Я их послушался, но непонятное 
 беспокойство овладело мною; казалось, кто-то меня так итолкал.Междутем 
 метель не унималась; я не вытерпел, приказал опять закладыватьипоехалв 
 самую бурю. Ямщику вздумалось ехать рекою, чтодолжнобылосократитьнам 
 путь тремя верстами. Берега были занесены; ямщик проехалмимотогоместа, 
 где выезжали на дорогу, и таким образом очутились мы внезнакомойстороне. 
 Буря не утихала; я увидел огонек и велел ехать туда. Мы приехали вдеревню; 
 в деревянной церкви был огонь. Церковьбылаотворена,заоградойстояло 
 несколько саней; по паперти ходили люди. "Сюда! сюда!" - закричало несколько 
 голосов. Я велел ямщику подъехать. "Помилуй, где ты замешкался? - сказал мне 
 кто-то, - невеста в обмороке; поп не знает, что делать; мы готовы были ехать 
 назад. Выходи же скорее". Я молча выпрыгнул изсанейивошелвцерковь, 
 слабо освещенную двумя или тремя свечами. Девушка сидела на лавочке в темном 
 углу церкви; другая терла ей виски. "Слава богу, - сказала эта, - насилувы 
 приехали. Чуть было вы барышню не уморили". Старый священник подошел комне 
 с вопросом: "Прикажетеначинать?"-"Начинайте,начинайте,батюшка",- 
 отвечалярассеянно.Девушкуподняли.Онапоказаласьмне недурна... 
 Непонятная, непростительная ветреность... я сталподленеепередналоем; 
 священник торопился; трое мужчин и горничная поддерживали невестуизаняты 
 были только ею. Насобвенчали."Поцелуйтесь",-сказалинам.Женамоя 
 обратила ко мне бледноесвоелицо.Яхотелбылоеепоцеловать...Она 
 вскрикнула: "Ай, не он! не он!" - и упала без памяти. Свидетели устремили на 
 меняиспуганныеглаза.Яповернулся,вышелизцеркви безо всякого 
 препятствия, бросился в кибитку и закричал: "Пошел!" 
- Боже мой! - закричалаМарьяГавриловна,-ивынезнаете,что 
 сделалось с бедной вашею женою? 
- Не знаю, - отвечал Бурмин, -незнаю,какзовутдеревню,гдея 
 венчался; не помню, с которой станции поехал. В то время я так малополагал 
 важности в преступноймоейпроказе,что,отъехавотцеркви,заснули 
 проснулся на другой день поутру, на третьей уже станции. Слуга, бывший тогда 
 со мною, умер в походе, так что я не имею и надежды отыскать ту, над которой 
 подшутил я так жестоко и которая теперь так жестоко отомщена. 
- Боже мой, боже мой! - сказала Марья Гавриловна, схватив егоруку,- 
 так это были вы! И вы не узнаете меня? 
Бурмин побледнел... и бросился к ее ногам...