Станционный смотритель

 Коллежский регистратор, 
Почтовой станции диктатор. 

Князь Вяземский. 


Кто не проклинал станционных смотрителей, ктосниминебранивался? 
 Кто, в минуту гнева, не требовал от них роковой книги, дабы вписатьвоную 
 свою бесполезную жалобу на притеснение, грубостьинеисправность?Ктоне 
 почитает их извергами человеческого рода, равными покойным подьячимилипо 
 крайней мере муромским разбойникам? Будем, однако, справедливы,постараемся 
 войтивихположениеи,можетбыть,станемсудитьо них гораздо 
 снисходительнее. Что такое станционный смотритель? Сущий мученик 
 четырнадцатого класса, огражденный своим чином токмоотпобоев,итоне 
 всегда(ссылаюсьнасовестьмоихчитателей).Какова должность сего 
 диктатора, какназываетегошутливокнязьВяземский?Ненастоящаяли 
 каторга? Покою ни днем, ни ночью. Всю досаду, накопленную вовремяскучной 
 езды,путешественниквымещаетнасмотрителе.Погоданесносная,дорога 
 скверная, ямщик упрямый, лошади не везут - авиноватсмотритель.Входяв 
 бедное его жилище, проезжающий смотрит на него как наврага;хорошо,если 
 удастся ему скоро избавиться отнепрошеногогостя;ноеслинеслучится 
 лошадей?.. боже! какие ругательства, какие угрозы посыплются на егоголову! 
 В дождь и слякоть принужден он бегать по дворам; в бурю, в крещенскиймороз 
 уходит он в сени, чтобтольконаминутуотдохнутьоткрикаитолчков 
 раздраженного постояльца. Приезжает генерал; дрожащий смотритель отдаетему 
 две последние тройки, в том числе курьерскую. Генерал едет,несказавему 
 спасибо. Чрез пять минут - колокольчик!.. и фельдъегерь бросает ему настол 
 свою подорожную!.. Вникнем вовсеэтохорошенько,ивместонегодования 
 сердце наше исполнится искренним состраданием. Еще несколько слов: в течение 
 двадцати лет срядуизъездиляРоссиюповсемнаправлениям;почтивсе 
 почтовые тракты мнеизвестны;несколькопоколенийямщиковмнезнакомы; 
 редкого смотрителя не знаю я в лицо, с редким неимелядела;любопытный 
 запас путевых моих наблюдений надеюсь издатьвнепродолжительномвремени; 
 покамест скажу только, чтосословиестанционныхсмотрителейпредставлено 
 общему мнению в самом ложном виде. Сии столь оклеветанные смотрителивообще 
 суть люди мирные, от природы услужливые, склонные кобщежитию,скромныев 
 притязаниях на почести и не слишком сребролюбивые. Из ихразговоров(коими 
 некстатипренебрегают господа проезжающие) можно почерпнуть много 
 любопытногоипоучительного.Чтокасаетсядоменя,то,признаюсь,я 
 предпочитаю их беседу речам какого-нибудь чиновника 6-го класса,следующего 
 по казенной надобности. 
Легко можно догадаться, что есть у меня приятели из почтенного сословия 
 смотрителей.Всамомделе,памятьодного из них мне драгоценна. 
 Обстоятельстванекогдасблизилинас,иобнем-тонамерен я теперь 
 побеседовать с любезными читателями. 
В 1816 году, вмаемесяце,случилосьмнепроезжатьчерез***скую 
 губернию, по тракту, ныне уничтоженному. Находился я в мелком чине, ехална 
 перекладных и платил прогоны за две лошади. Вследствиесегосмотрителисо 
 мною не церемонились, и часто биралясбоюто,что,вомнениимоем, 
 следовало мне по праву. Будучи молод и вспыльчив, я негодовал нанизостьи 
 малодушие смотрителя, когда сей последний отдавал приготовленную мнетройку 
 под коляску чиновного барина. Столь же долго не мог я привыкнуть иктому, 
 чтоб разборчивый холоп обносил меня блюдом на губернаторском обеде. Нынето 
 и другое кажется мне в порядке вещей. В самом деле, что было бы с нами, если 
 бы вместо общеудобного правила: чин чинапочитай,ввелосьвупотребление 
 другое, например: ум ума почитай? Какие возникли бы споры! и слуги с кого бы 
 начинали кушанье подавать? Но обращаюсь к моей повести. 
День был жаркий. В трех верстахотстанции***сталонакрапывать,и 
 через минуту проливной дождь вымочил меня до последней нитки. По приездена 
 станцию, первая забота была поскорее переодеться, вторая спросить себечаю. 
 "Эй, Дуня! - закричал смотритель, - поставь самовар да сходизасливками". 
 При сих словах вышла из-за перегородки девочка лет четырнадцати и побежала в 
 сени. Красота ее меня поразила. "Это твоя дочка?" -спросилясмотрителя. 
 "Дочка-с, - отвечал он с видом довольного самолюбия, -датакаяразумная, 
 такая проворная, вся в покойницу мать". Тутонпринялсяпереписыватьмою 
 подорожную, а я занялся рассмотрением картинок, украшавших его смиренную, но 
 опрятную обитель. Они изображали историю блудного сына: впервойпочтенный 
 старик в колпаке и шлафорке отпускает беспокойного юношу,которыйпоспешно 
 принимает его благословение и мешок сденьгами.Вдругойяркимичертами 
 изображено развратное поведениемолодогочеловека:онсидитзастолом, 
 окруженный ложными друзьями и бесстыднымиженщинами.Далее,промотавшийся 
 юноша, в рубище и в треугольной шляпе,пасетсвинейиразделяетсними 
 трапезу;веголицеизображеныглубокаяпечальираскаяние.Наконец 
 представлено возвращение его к отцу;добрыйстариквтомжеколпакеи 
 шлафорке выбегаеткнемунавстречу:блудныйсынстоитнаколенах;в 
 перспективе повар убивает упитанного тельца, и старший брат вопрошает слуг о 
 причине таковой радости. Под каждой картинкой прочеляприличныенемецкие 
 стихи. Все это доныне сохранилось вмоейпамяти,такжекакигоршкис 
 бальзамином, и кровать с пестрой занавескою, и прочие предметы,менявто 
 время окружавшие. Вижу, как теперь, самого хозяина, человека лет пятидесяти, 
 свежего и бодрого,иегодлинныйзеленыйсертукстремямедалямина 
 полинялых лентах. 
Не успел я расплатиться со старым моим ямщиком, как Дуня возвратилась с 
 самоваром.Маленькаякокеткасовтороговзглядазаметилавпечатление, 
 произведенное ею на меня; она потупила большие голубые глаза; я сталснею 
 разговаривать, она отвечала мне безо всякой робости, какдевушка,видевшая 
 свет. Я предложил отцу ее стакан пуншу; Дуне подал я чашку чаю, и мывтроем 
 начали беседовать, как будто век были знакомы. 
Лошадибылидавноготовы,амневсенехотелосьрасстаться с 
 смотрителем и его дочкой. Наконец яснимипростился;отецпожелалмне 
 доброго пути, а дочь проводила до телеги. В сенях я остановился ипросилу 
 ней позволения ее поцеловать; Дуня согласилась...Многомогуянасчитать 
 поцелуев, С тех пор, как этим занимаюсь, 
нониодиннеоставилвомнестольдолгого, столь приятного 
 воспоминания. 
Прошло несколько лет, и обстоятельства привели меня на тот самый тракт, 
 в те самые места. Я вспомнилдочьстарогосмотрителяиобрадовалсяпри 
 мысли, что увижу ее снова. Но, подумал я, старый смотритель, может быть, уже 
 сменен; вероятно, Дуня уже замужем. Мысль о смерти тогоилидругоготакже 
 мелькнулавмоемуме,ияприближалсякстанции*** с печальным 
 предчувствием. 
Лошади стали у почтовогодомика.Вошедвкомнату,ятотчасузнал 
 картинки, изображающие историю блудногосына;столикроватьстоялина 
 прежних местах; но на окнах уже не былоцветов,ивсекругомпоказывало 
 ветхость и небрежение. Смотритель спал под тулупом; мой приезд разбудил его; 
 он привстал... Это был точно Самсон Вырин;нокаконпостарел!Покамест 
 собирался он переписать мою подорожную, я смотрел на его седину, на глубокие 
 морщины давно небритого лица, на сгорбленную спину - инемогнадивиться, 
 как три или четыре года могли превратить бодрого мужчину вхилогостарика. 
 "Узнал ли ты меня? - спросил я его, - мы с тобою старые знакомые". -"Может 
 статься, - отвечал он угрюмо, - здесь дорога большая; много проезжих уменя 
 перебывало". - "Здорова ли твоя Дуня?" - продолжал я. Старик нахмурился."А 
 бог ее знает", - отвечал он. "Так, видно, она замужем?" - сказаля.Старик 
 притворился, будто бы не слыхал моего вопроса, и продолжалпошептомчитать 
 моюподорожную.Япрекратилсвоивопросыивелелпоставить чайник. 
 Любопытство начинало меня беспокоить, и я надеялся, что пуншразрешитязык 
 моего старого знакомца. 
Я не ошибся: старик не отказался от предлагаемого стакана.Язаметил, 
 что ром прояснил его угрюмость. На втором стакане сделалсяонразговорчив; 
 вспомнил или показал вид, будто бы вспомнил меня, и я узнал от него повесть, 
 которая в то время сильно меня заняла и тронула. 
"Так вы знали мою Дуню? - начал он. - Кто же и не зналее?Ах,Дуня, 
 Дуня! Что за девка-то была! Бывало, кто ни проедет, всякийпохвалит,никто 
 не осудит. Барыни дарили ее, та платочком, тасережками.Господапроезжие 
 нарочно останавливались, будто бы пообедать, аль отужинать, а всамомделе 
 только чтоб на нее подолее поглядеть. Бывало, барин, какойбысердитыйни 
 был, при ней утихает и милостиво со мною разговаривает. Поверите ль, сударь: 
 курьеры, фельдъегеря с нею по получасу заговаривались. Ею дом держался:что 
 прибрать, что приготовить, завсемуспевала.Ая-то,старыйдурак,не 
 нагляжусь, бывало, не нарадуюсь; уж я ли не любил моей Дуни, я ль нелелеял 
 моего дитяти; уж ей ли не было житье? Да нет, отбедынеотбожишься;что 
 суждено, тому не миновать". Тут он стал подробно рассказывать мне свое горе. 
 Три года тому назад, однажды, в зимний вечер, когда смотрительразлиновывал 
 новую книгу, а дочь его за перегородкой шила себе платье, тройкаподъехала, 
 и проезжий в черкесской шапке, в военной шинели, окутанныйшалью,вошелв 
 комнату, требуя лошадей.Лошадивсебыливразгоне.Присемизвестии 
 путешественник возвысил было голос и нагайку; но Дуня, привыкшаяктаковым 
 сценам, выбежала из-заперегородкииласковообратиласькпроезжемус 
 вопросом: не угоднолибудетемучего-нибудьпокушать?ПоявлениеДуни 
 произвело обыкновенное свое действие. Гнев проезжего прошел;онсогласился 
 ждать лошадей и заказал себе ужин. Сняв мокрую, косматую шапку, отпутав шаль 
 и сдернув шинель,проезжийявилсямолодым,стройнымгусаромсчерными 
 усиками. Он расположился у смотрителя, начал весело разговаривать с ним ис 
 его дочерью. Подали ужинать. Между тем лошади пришли, и смотритель приказал, 
 чтоб тотчас, не кормя, запрягали их вкибиткупроезжего;но,возвратясь, 
 нашел он молодого человека почти без памяти лежащего на лавке: ему сделалось 
 дурно, голова разболелась, невозможно былоехать...Какбыть!смотритель 
 уступил ему свою кровать, и положено было, если больному не будет легче,на 
 другой день утром послать в С *** за лекарем. 
На другой день гусару стало хуже. Человек его поехал верхом в городза 
 лекарем. Дуня обвязала ему голову платком,намоченнымуксусом,иселас 
 своим шитьем у его кровати. Больной при смотрителе охал и неговорилпочти 
 ни слова, однако ж выпил две чашки кофе и, охая, заказал себе обед. Дуняот 
 него не отходила. Он поминутно просил пить, и Дуня подносила емукружкуею 
 заготовленного лимонада. Больной обмакивалгубыивсякийраз,возвращая 
 кружку, в знак благодарности слабою своей рукою пожималДунюшкинуруку.К 
 обеду приехал лекарь. Он пощупал пульс больного, поговорил с нимпо-немецки 
 и по-русски объявил, что ему нужно одно спокойствие и что дни через дваему 
 можно будет отправиться в дорогу. Гусар вручил ему двадцать пятьрублейза 
 визит, пригласилегоотобедать;лекарьсогласился;обаелисбольшим 
 аппетитом, выпили бутылку вина и расстались очень довольны друг другом. 
Прошел еще день, и гусар совсем оправился. Онбылчрезвычайновесел, 
 безумолкушутилтосДунею,тоссмотрителем;насвистывал песни, 
 разговаривал с проезжими, вписывал их подорожные впочтовуюкнигу,итак 
 полюбился доброму смотрителю, что на третье утро жаль было ему расстатьсяс 
 любезным своим постояльцем. День был воскресный; Дуня собираласькобедне. 
 Гусару подали кибитку. Он простился с смотрителем,щедронаградивегоза 
 постой и угощение; простился и с Дунею ивызвалсядовезтиеедоцеркви, 
 которая находилась на краю деревни. Дуня стояла в недоумении... "Чего жеты 
 боишься? - сказал ей отец, - ведь его высокоблагородие неволкитебяне 
 съест: прокатись-ка до церкви". Дуня селавкибиткуподлегусара,слуга 
 вскочил на облучок, ямщик свистнул, и лошади поскакали. 
Бедный смотритель не понимал, каким образом мог он сам позволитьсвоей 
 Дуне ехать вместе с гусаром, как нашло на него ослепление, и что тогдабыло 
 с его разумом. Не прошло и получаса, как сердце егоначалоныть,ныть,и 
 беспокойство овладело им до такой степени, что он не утерпел и пошелсамк 
 обедне. Подходя к церкви, увидел он, что народ уже расходился,ноДунине 
 было ни в ограде, ни на паперти. Онпоспешновошелвцерковь:священник 
 выходил из алтаря; дьячок гасил свечи, две старушки молились еще в углу;но 
 Дуни в церкви не было. Бедный отец насилу решился спросить у дьячка, была ли 
 она у обедни. Дьячок отвечал, что не бывала. Смотритель пошел домойнижив 
 ни мертв. Одна оставаласьемунадежда:Дуняповетреностимолодыхлет 
 вздумала, может быть, прокатиться до следующей станции, где жила ее крестная 
 мать. В мучительном волнении ожидал он возвращениятройки,накоторойон 
 отпустил ее. Ямщик не возвращался.Наконецквечеруприехалонодини 
 хмелен, с убийственным известием: "Дуня с той станцииотправиласьдалеес 
 гусаром". 
Старик не снес своего несчастья; он тут же слег в ту самую постель, где 
 наканунележалмолодойобманщик. Теперь смотритель, соображая все 
 обстоятельства, догадывался, что болезньбылапритворная.Беднякзанемог 
 сильной горячкою; его свезли в С *** и наегоместоопределилинавремя 
 другого. Тот же лекарь, который приезжал к гусару, лечил иего.Онуверил 
 смотрителя,чтомолодойчеловекбылсовсемздоровичтотогда еще 
 догадывался он о его злобном намерении, номолчал,опасаясьегонагайки. 
 Правду ли говорил немец, или только желал похвастатьсядальновидностию,но 
 он нималотемнеутешилбедногобольного.Едваоправясьотболезни, 
 смотритель выпросил у С*** почтмейстера отпуск на два месяцаи,несказав 
 никому ни слова о своем намерении, пешком отправился засвоеюдочерью.Из 
 подорожной знал он, что ротмистр МинскийехализСмоленскавПетербург. 
 Ямщик, который везего,сказывал,чтовсюдорогуДуняплакала,хотя, 
 казалось, ехала по своей охоте. "Авось, -думалсмотритель,-приведуя 
 домойзаблудшуюовечкумою".Сэтоймыслиюприбылонв Петербург, 
 остановился в Измайловском полку, в домеотставногоунтер-офицера,своего 
 старого сослуживца, и начал своипоиски.Вскореузналон,чторотмистр 
 Минский в Петербурге и живет в Демутовом трактире. Смотритель решился к нему 
 явиться. 
Раноутромпришелонвегопереднюю и просил доложить его 
 высокоблагородию, что старый солдат просит с ним увидеться.Военныйлакей, 
 чистя сапог на колодке, объявил, что барин почивает и что прежде одиннадцати 
 часов не принимает никого.Смотрительушеливозвратилсявназначенное 
 время. Минский вышел сам к нему в халате, в красной скуфье. "Что, брат, тебе 
 надобно?" - спросил он его. Сердце старика закипело,слезынавернулисьна 
 глазах, и он дрожащим голосомпроизнестолько:"Вашевысокоблагородие!.. 
 сделайтетакуюбожескуюмилость!.."Минскийвзглянулнанегобыстро, 
 вспыхнул, взял его за руку, повел в кабинет и запер засобоюдверь."Ваше 
 высокоблагородие! - продолжал старик,-чтосвозуупало,топропало; 
 отдайте мне по крайней мере бедную моюДуню.Ведьвынатешилисьею;не 
 погубите ж ее понапрасну". -"Чтосделано,тогоневоротишь,-сказал 
 молодой человек в крайнемзамешательстве,-виноватпередтобоюирад 
 просить у тебя прощения; но не думай, чтоб я Дуню могпокинуть:онабудет 
 счастлива, даю тебе честное слово.Зачемтебеее?Онаменялюбит;она 
 отвыкла от прежнего своего состояния. Ни ты, ни она - вы незабудететого, 
 что случилось". Потом, сунув емучто-тозарукав,онотворилдверь,и 
 смотритель, сам не помня как, очутился на улице. 
Долго стоял он неподвижно, наконец увиделзаобшлагомсвоегорукава 
 сверток бумаг; он вынул их иразвернулнесколькопяти-идесятирублевых 
 смятых ассигнаций. Слезы опять навернулись на глазах его, слезы негодования! 
 Он сжал бумажки в комок, бросил их наземь,притопталкаблукомипошел... 
 Отошеднесколькошагов,оностановился,подумал...иворотился...но 
 ассигнаций уже не было. Хорошо одетый молодой человек, увидя его, подбежал к 
 извозчику,селпоспешноизакричал:"Пошел!.."Смотрительзанимне 
 погнался. Он решился отправиться домой на свою станцию, но прежде хотел хоть 
 раз еще увидеть бедную свою Дуню. Для сего дничерездваворотилсяонк 
 Минскому; но военный лакей сказал ему сурово, что барин никого не принимает, 
 грудью вытеснил его из передней и хлопнулдвериемуподнос.Смотритель 
 постоял, постоял - да и пошел. 
В этот самый день, вечером, шел он по Литейной, отслужив молебен у Всех 
 Скорбящих. Вдруг промчались перед ним щегольские дрожки, и смотрительузнал 
 Минского. Дрожки остановились перед трехэтажным домом, у самого подъезда,и 
 гусар вбежал на крыльцо. Счастливая мысль мелькнула в голове смотрителя.Он 
 воротился и, поравнявшись с кучером: "Чья, брат, лошадь? - спросил он, -не 
 Минского ли?" - "Точно так, - отвечал кучер, - а что тебе?" - "Давотчто: 
 барин твой приказал мне отнести к его Дуне записочку, а яипозабудь,где 
 Дуня-то его живет".- "Да вот здесь, во втором этаже.Опоздалты,брат,с 
 твоей запиской; теперь уж он сам у нее". - "Нужды нет, - возразил смотритель 
 с неизъяснимым движением сердца, - спасибо, чтонадоумил,аясвоедело 
 сделаю". И с этим словом пошел он по лестнице. 
Двери были заперты; он позвонил, прошло несколькосекундвтягостном 
 для негоожидании.Ключзагремел,емуотворили."ЗдесьстоитАвдотья 
 Самсоновна?" - спросил он. "Здесь, - отвечала молодая служанка, - зачем тебе 
 ее надобно?" Смотритель, неотвечая,вошелвзалу."Нельзя,нельзя!- 
 закричала вслед ему служанка, - у Авдотьи Самсоновны гости". Носмотритель, 
 не слушая, шел далее. Две первые комнаты были темны, в третьей был огонь. Он 
 подошел к растворенной двери и остановился. В комнате,прекрасноубранной, 
 Минский сидел в задумчивости. Дуня, одетая со всею роскошью моды, сиделана 
 ручке его кресел, как наездница на своем английском седле. Онаснежностью 
 смотрела на Минского, наматывая черные его кудри на свои сверкающиепальцы. 
 Бедный смотритель! Никогда дочь его не казаласьемустольпрекрасною;он 
 поневоле ею любовался. "Кто там?" - спросила она, не подымая головы. Онвсе 
 молчал. Не получая ответа, Дуня подняла голову... и с криком упала на ковер. 
 Испуганный Минский кинулся ее подыматьи,вдругувидявдверяхстарого 
 смотрителя, оставил Дуню и подошелкнему,дрожаотгнева."Чеготебе 
 надобно? - сказал он ему, стиснув зубы, - что ты замноювсюдукрадешься, 
 как разбойник? или хочешь меня зарезать? Пошелвон!"-и,сильнойрукою 
 схватив старика за ворот, вытолкнул его на лестницу. 
Старикпришелксебенаквартиру.Приятельего советовал ему 
 жаловаться; но смотритель подумал, махнул рукой и решился отступиться. Через 
 два дни отправился он из Петербурга обратно на свою станцию и опять принялся 
 за свою должность. "Вот уже третий год, - заключил он, - как живу я без Дуни 
 и как об ней нет ни слуху, ни духу. Жива ли, нет ли, богееведает.Всяко 
 случается. Не ее первую, не еепоследнююсманилпроезжийповеса,атам 
 подержал, да и бросил. Много их в Петербурге,молоденькихдур,сегодняв 
 атласе да бархате, а завтра, поглядишь, метут улицу вместе с голью кабацкою. 
 Как подумаешь порою, что и Дуня, может быть, тут же пропадает, такпоневоле 
 согрешишь да пожелаешь ей могилы..." 
Таковбылрассказприятелямоего,старого смотрителя, рассказ, 
 неоднократно прерываемый слезами, которые живописно отирал онсвоеюполою, 
 как усердный Терентьич в прекрасной балладеДмитриева.Слезысииотчасти 
 возбуждаемы были пуншем, коего вытянул он пять стаканов в продолжении своего 
 повествования; но как бы то ни было они сильно тронулимоесердце.Сним 
 расставшись, долго не мог я забытьстарогосмотрителя,долгодумаляо 
 бедной Дуне... 
Недавно еще, проезжая через местечко ***, вспомнил я о моем приятеле; я 
 узнал, что станция, над которой он начальствовал, уже уничтожена. Навопрос 
 мой: "Жив ли старый смотритель?" - никто не мог дать мне удовлетворительного 
 ответа. Я решился посетить знакомую сторону, взял вольных лошадей и пустился 
 в село Н. 
Это случилось осенью. Серенькие тучи покрывали небо; холодный ветер дул 
 с пожатых полей, унося красные и желтыелистьясовстречныхдеревьев.Я 
 приехал в село при закате солнца и остановился у почтовогодомика.Всени 
 (где некогда поцеловала меня бедная Дуня) вышла толстая бабаинавопросы 
 мои отвечала, что старыйсмотрительсгодкакпомер,чтовдомеего 
 поселился пивовар, а что она жена пивоварова. Мне стало жаль моейнапрасной 
 поездки и семи рублей, издержанных даром. "Отчего ж он умер?"-спросиля 
 пивоварову жену. "Спился, батюшка", - отвечала она. "А где егопохоронили?" 
 - "За околицей, подле покойной хозяйки его". - "Нельзя лидовестименядо 
 его могилы?" - "Почему же нельзя. Эй, Ванька! полно тебе с кошкоювозиться. 
 Проводи-ка барина на кладбище да укажи ему смотрителеву могилу". 
При сих словах оборванный мальчик, рыжий и кривой,выбежалкомнеи 
 тотчас повел меня за околицу. 
- Знал ты покойника? - спросил я его дорогой. 
- Как не знать! Он выучил меня дудочки вырезывать. Бывало (царствоему 
 небесное!), идет из кабака, а мы-то за ним: "Дедушка, дедушка! орешков!" - а 
 он нас орешками и наделяет. Все, бывало, с нами возится. 
- А проезжие вспоминают ли его? 
- Да ноне мало проезжих; развезаседательзавернет,датомунедо 
 мертвых. Вот летом проезжала барыня, так та спрашивала о старом смотрителе и 
 ходила к нему на могилу. 
- Какая барыня? - спросил я с любопытством. 
- Прекрасная барыня, - отвечал мальчишка; - ехала она в карете вшесть 
 лошадей, с тремя маленькими барчатами и с кормилицей, и с черной моською;и 
 как ей сказали, что старый смотритель умер,таконазаплакалаисказала 
 детям: "Сидите смирно, а я схожу на кладбище". А я было вызвался довести ее. 
 А барыня сказала: "Я сама дорогу знаю". И дала мне пятаксеребром-такая 
 добрая барыня!.. 
Мы пришли на кладбище, голоеместо,ничемнеогражденное,усеянное 
 деревянными крестами, не осененными ни единым деревцом. Отродуневидаля 
 такого печального кладбища. 
- Вот могила старого смотрителя, - сказалмнемальчик,вспрыгнувна 
 груду песку, в которую врыт был черный крест с медным образом. 
- И барыня приходила сюда? - спросил я. 
- Приходила, - отвечал Ванька, - я смотрел нанееиздали.Оналегла 
 здесь и лежала долго. А там барыня пошла в село и призвалапопа,далаему 
 денег и поехала, а мне дала пятак серебром - славная барыня! 
И я дал мальчишке пятачок и не жалелужениопоездке,ниосеми 
 рублях, мною истраченных.