Выстрел

 
 Стрелялись мы. 
Баратынский 

 Я поклялся застрелить его по праву дуэли 
(за ним остался еще мой выстрел). 
 Вечер на бивуаке 


 I 


Мы стояли в местечке ***.Жизньармейскогоофицераизвестна.Утром 
 ученье, манеж; обед у полкового командира или в жидовском трактире;вечером 
 пунш и карты. В *** не было ни одного открытого дома, ни однойневесты;мы 
 собирались друг у друга, где, кроме своих мундиров, не видали ничего. 
Один только человек принадлежал нашему обществу, не будучи военным. Ему 
 было около тридцати пяти лет, и мы за то почиталиегостариком.Опытность 
 давала ему перед намимногиепреимущества;ктомужеегообыкновенная 
 угрюмость, крутой нрав и злой язык имели сильноевлияниенамолодыенаши 
 умы. Какая-то таинственность окружала егосудьбу;онказалсярусским,а 
 носил иностранное имя. Некогда он служил в гусарах, и даже счастливо;никто 
 не знал причины, побудившей его выйтивотставкуипоселитьсявбедном 
 местечке, где жил он вместе и бедно и расточительно: ходил вечнопешком,в 
 изношенном черном сертуке, а держал открытый стол для всехофицеровнашего 
 полка. Правда, обедегосостоялиздвухилитрехблюд,изготовленных 
 отставным солдатом, но шампанское лилось притом рекою. Никто не знал ниего 
 состояния, ни его доходов, и никто не осмеливался о томегоспрашивать.У 
 него водились книги, большею частию военные, да романы. Он охотнодавалих 
 читать, никогда не требуя их назад; зато никогда не возвращал хозяину книги, 
 им занятой. Главное упражнение его состояло в стрельбе изпистолета.Стены 
 его комнаты были все источены пулями, все в скважинах,каксотыпчелиные. 
 Богатое собрание пистолетов было единственной роскошью бедноймазанки,где 
 он жил. Искусство, до коего достиг он, было неимоверно, и если б он вызвался 
 пулей сбить грушу с фуражки кого б то ни было, никтобвнашемполкуне 
 усумнился подставить ему своей головы. Разговормеждунамикасалсячасто 
 поединков; Сильвио (так назову его) никогда в него не вмешивался. На вопрос, 
 случалось ли ему драться, отвечал он сухо, что случалось, новподробности 
 не входил, ивиднобыло,чтотаковыевопросыбылиемунеприятны.Мы 
 полагали, что на совестиеголежалакакая-нибудьнесчастнаяжертваего 
 ужасного искусства. Впрочем, нам и в голову не приходило подозреватьвнем 
 что-нибудь похожее на робость.Естьлюди,коиходнанаружностьудаляет 
 таковые подозрения. Нечаянный случай всех нас изумил. 
Однаждычеловекдесятьнашихофицеровобедалиу Сильвио. Пили 
 по-обыкновенному, то есть очень много;послеобедасталимыуговаривать 
 хозяина прометать нам банк. Долгоонотказывался,ибоникогдапочтине 
 играл; наконец велел подать карты, высыпал на стол полсотни червонцев исел 
 метать. Мы окружили его, и игразавязалась.Сильвиоимелобыкновениеза 
 игрою хранить совершенное молчание, никогда не спорил и не объяснялся.Если 
 понтеру случалось обсчитаться, то он тотчас или доплачивалдостальное,или 
 записывал лишнее. Мы уж это знали и не мешали ему хозяйничать по-своему;но 
 между нами находился офицер, недавно к нам переведенный. Он, играя тут же, в 
 рассеянности загнул лишний угол. Сильвио взял мел и уравнял счетпосвоему 
 обыкновению. Офицер, думая, что он ошибся, пустилсявобъяснения.Сильвио 
 молча продолжал метать. Офицер, потеряв терпение, взял щетку и стер то,что 
 казалось ему напрасно записанным. Сильвио взял мел и записал снова.Офицер, 
 разгоряченный вином, игрою и смехом товарищей, почел себя жестокообиженным 
 и, в бешенстве схватив со стола медный шандал, пустил его в Сильвио, который 
 едва успел отклониться от удара. Мы смутились. Сильвио встал,побледневот 
 злости, и ссверкающимиглазамисказал:"Милостивыйгосударь,извольте 
 выйти, и благодарите бога, что это случилось у меня в доме". 
Мы не сомневались в последствиях и полагали нового товарища уже убитым. 
 Офицер вышел вон, сказав, что за обидуготовотвечать,какбудетугодно 
 господину банкомету. Игра продолжалась еще несколькоминут;но,чувствуя, 
 что хозяину было не до игры, мы отсталиодинзадругимиразбрелисьпо 
 квартирам, толкуя о скорой ваканции. 
На другой день в манеже мы спрашивали уже, жив ли ещебедныйпоручик, 
 как сам он явился между нами; мы сделали ему тот же вопрос. Он отвечал,что 
 об Сильвио не имел он еще никакого известия. Это насудивило.Мыпошлик 
 Сильвио и нашли его на дворе, сажающего пулю на пулю в туза, приклеенногок 
 воротам. Он принял нас по-обыкновенному, нислованеговоряовчерашнем 
 происшествии.Прошлотридня,поручикбылещежив.Мысудивлением 
 спрашивали:неужелиСильвионебудетдраться?Сильвионедрался.Он 
 довольствовался очень легким объяснением и помирился. 
Это было чрезвычайноповредилоемувомнениимолодежи.Недостаток 
 смелостименеевсегоизвиняетсямолодымилюдьми,которыевхрабрости 
 обыкновенно видят верхчеловеческихдостоинствиизвинениевсевозможных 
 пороков. Однако ж мало-помалу все былозабыто,иСильвиосноваприобрел 
 прежнее свое влияние. 
Один я не мог уже к нему приблизиться.Имеяотприродыроманическое 
 воображение, я всех сильнее прежде сего был привязан к человеку, коего жизнь 
 была загадкою и который казался мне героем таинственной какой-то повести. Он 
 любил меня; по крайней мере со мной одним оставлял обыкновенное своерезкое 
 злоречие и говорилоразныхпредметахспростодушиеминеобыкновенною 
 приятностию. Но после несчастного вечера мысль, что честь его былазамарана 
 и не омыта по его собственной вине, эта мысль меня не покидала и мешаламне 
 обходиться с ним по-прежнему; мне было совестно на него глядеть. Сильвио был 
 слишком умен и опытен, чтобы этого не заметить и не угадывать томупричины. 
 Казалось, это огорчало его; по крайней мере я заметил раза два в нем желание 
 со мноюобъясниться;нояизбегалтакихслучаев,иСильвиоотменя 
 отступился. С тех пор видался яснимтолькопритоварищах,ипрежние 
 откровенные разговоры наши прекратились. 
Рассеянные жители столицы не имеют понятия о многих впечатлениях, столь 
 известных жителям деревень или городков, например об ожидании почтового дня: 
 во вторник и пятницу полковая наша канцелярия бывалаполнаофицерами:кто 
 ждалденег,кто письма, кто газет. Пакеты обыкновенно тут же 
 распечатывались, новости сообщались, и канцелярия представляла картину самую 
 оживленную. Сильвио получал письма, адресованные в наш полк,иобыкновенно 
 тут же находился. Однажды подали ему пакет, с которого онсорвалпечатьс 
 видом величайшего нетерпения. Пробегая письмо, глаза его сверкали.Офицеры, 
 каждый занятый своими письмами, ничего не заметили. "Господа,-сказалим 
 Сильвио, - обстоятельства требуют немедленного моего отсутствия; еду сегодня 
 в ночь; надеюсь, что вы не откажетесь отобедать у меня впоследнийраз.Я 
 жду и вас, - продолжал он, обратившись ко мне,-ждунепременно".Ссим 
 словом он поспешно вышел; а мы, согласясь соединиться уСильвио,разошлись 
 каждый в свою сторону. 
Я пришел к Сильвио в назначенное время и нашел у него почти весьполк. 
 Все его добро было уже уложено; оставались одни голые, простреленныестены. 
 Мы сели за стол; хозяин былчрезвычайновдухе,искоровеселостьего 
 соделалась общею;пробкихлопалипоминутно,стаканыпенилисьишипели 
 беспрестанно, и мы со всевозможным усердием желали отъезжающему доброго пути 
 и всякого блага. Встали из-за стола уже поздно вечером. При разборефуражек 
 Сильвио, со всеми прощаясь, взял меня за руку и остановил в ту самую минуту, 
 как собирался я выйти. "Мне нужно с вами поговорить", - сказалонтихо.Я 
 остался. 
Гости ушли; мыосталисьвдвоем,селидругпротивудругаимолча 
 закурили трубки. Сильвио был озабочен; не было уже и следовегосудорожной 
 веселости. Мрачная бледность, сверкающие глаза и густой дым,выходящийизо 
 рту, придавали ему вид настоящего дьявола. Прошло несколько минут, и Сильвио 
 прервал молчание. 
- Может быть, мы никогда больше не увидимся, - сказал он мне,-перед 
 разлукой я хотел с вами объясниться. Вы могли заметить, чтоямалоуважаю 
 постороннее мнение; но яваслюблю,ичувствую:мнебылобытягостно 
 оставить в вашем уме несправедливое впечатление. 
Он остановился и стал набивать выгоревшую свою трубку; я молчал, потупя 
 глаза. 
- Вам было странно, - продолжал он, - что я не требовалудовлетворения 
 от этого пьяного сумасброда Р***. Вы согласитесь, что,имеяправовыбрать 
 оружие, жизнь его была в моихруках,амояпочтибезопасна:ямогбы 
 приписать умеренность мою одному великодушию, но не хочу лгать. Если б я мог 
 наказать Р***, не подвергая вовсе моей жизни, то я б ни зачтонепростил 
 его. 
Я смотрел на Сильвио с изумлением. Таковое признание совершенно смутило 
 меня. Сильвио продолжал. 
- Так точно: я не имею права подвергать себясмерти.Шестьлеттому 
 назад я получил пощечину, и враг мой еще жив. 
Любопытство мое сильно было возбуждено. 
- Вы с ним не дрались?-спросиля.-Обстоятельства,верно,вас 
 разлучили? 
- Я с ним дрался, - отвечал Сильвио, - и вот памятник нашего поединка. 
Сильвио встал и вынул из картона краснуюшапкусзолотоюкистью,с 
 галуном (то, что французы называют bonnet de police);1)онеенадел;она 
 была прострелена на вершок ото лба. 
- Вы знаете, - продолжал Сильвио, - что я служил в *** гусарском полку. 
 Характер мой вам известен: я привык первенствовать, но смолоду этобылово 
 мне страстию. В наше время буйство было вмоде:ябылпервымбуяномпо 
 армии. Мыхвасталисьпьянством:яперепилславногоБурцова,воспетого 
 Денисом Давыдовым. Дуэли в нашем полку случались поминутно: я на всехбывал 
 или свидетелем, или действующим лицом. Товарищименяобожали,аполковые 
 командиры, поминутно сменяемые, смотрели на меня, как на необходимое зло. 
Я спокойно (или беспокойно) наслаждался моею славою, как определилсяк 
 нам молодой человек богатой и знатной фамилии (не хочу назвать его).Отроду 
 не встречал счастливца столь блистательного! Вообразите себе молодость,ум, 
 красоту, веселость самую бешеную, храбрость самуюбеспечную,громкоеимя, 
 деньги, которым не знал он счета и которые никогда у него не переводились, и 
 представьте себе, какоедействиедолженбылонпроизвестимеждунами. 
 Первенство мое поколебалось. Обольщенный моею славою, онсталбылоискать 
 моего дружества; но я принял его холодно, и онбезовсякогосожаленияот 
 меня удалился. Я его возненавидел. Успехи его в полку ивобществеженщин 
 приводили меня в совершенноеотчаяние.Ясталискатьснимссоры;на 
 эпиграммымоиотвечалонэпиграммами,которые всегда казались мне 
 неожиданнее и острее моих и которые, конечно, не в пример быливеселее:он 
 шутил, а я злобствовал. Наконец однажды на бале у польскогопомещика,видя 
 его предметом внимания всех дам, и особенно самой хозяйки, бывшей со мноюв 
 связи, я сказал ему на ухо какую-то плоскую грубость. Он вспыхнул и далмне 
 пощечину. Мы бросились к саблям; дамы попадали в обморок; нас растащили, и в 
 ту же ночь поехали мы драться. 
Это было на рассвете. Ястоялнаназначенномместесмоимитремя 
 секундантами. С неизъяснимым нетерпением ожидал я моего противника. Весеннее 
 солнце взошло, и жар уже наспевал. Я увидел его издали.Оншелпешком,с 
 мундиром насабле,сопровождаемыйоднимсекундантом.Мыпошликнему 
 навстречу. Он приближился, держа фуражку, наполненную черешнями.Секунданты 
 отмерили нам двенадцать шагов. Мне должно было стрелять первому: но волнение 
 злобы во мне было столь сильно, что я непонадеялсянаверностьрукии, 
 чтобы дать себе время остыть, уступал ему первый выстрел; противникмойне 
 соглашался. Положили бросить жребий:первыйнумердосталсяему,вечному 
 любимцу счастия. Он прицелился и прострелил мнефуражку.Очередьбылаза 
 мною. Жизнь его наконец была в моих руках; я глядел на него жадно,стараясь 
 уловить хотя одну тень беспокойства... Он стоял под пистолетом,выбираяиз 
 фуражки спелые черешни и выплевывая косточки, которые долетали до меня.Его 
 равнодушие взбесило меня. Что пользы мне, подумал я, лишить его жизни, когда 
 он ею вовсе не дорожит? Злобнаямысльмелькнулавумемоем.Яопустил 
 пистолет. "Вам, кажется, теперь не до смерти, - сказал я ему, - выизволите 
 завтракать; мне не хочется вам помешать". - "Вы ничутьнемешаетемне,- 
 возразил он, - извольте себе стрелять, а впрочем, каквамугодно:выстрел 
 ваш остается за вами; явсегдаготовквашимуслугам".Яобратилсяк 
 секундантам, объявив, что нынчестрелятьненамерен,ипоединоктеми 
 кончился. 
Я вышел в отставку и удалился в это местечко. С тех порнепрошлони 
 одного дня, чтоб я не думал о мщении. Ныне час мой настал... 
Сильвио вынул из кармана утром полученное письмо и дал мне егочитать. 
 Кто-то (казалось,егоповеренныйподелам)писалемуизМосквы,что 
 известная особа скоро должна вступить в законный брак с молодой и прекрасной 
 девушкой. 
- Вы догадываетесь, - сказал Сильвио, - кто эта известная особа. Едув 
 Москву. Посмотрим, так ли равнодушно примет он смерть перед своейсвадьбой, 
 как некогда ждал ее за черешнями! 
При сих словах Сильвио встал, бросил об пол свою фуражку и сталходить 
 взад и вперед по комнате, как тигр по своей клетке. Я слушал его неподвижно; 
 странные, противуположные чувства волновали меня. 
Слуга вошел и объявил, что лошади готовы. Сильвио крепко сжал мне руку; 
 мы поцеловались.Онселвтележку,гдележалидвачемодана,одинс 
 пистолетами, другой сегопожитками.Мыпростилисьещераз,илошади 
 поскакали. 

 II 


Прошлонескольколет,идомашниеобстоятельства принудили меня 
 поселиться в бедной деревенькеH**уезда.Занимаясьхозяйством,яне 
 переставал тихонько воздыхать о прежней моейшумнойибеззаботнойжизни. 
 Всего труднее было мнепривыкнутьпроводитьосенниеизимниевечерав 
 совершенном уединении. До обеда кое-как еще дотягивалявремя,толкуясо 
 старостой, разъезжая по работам или обходя новые заведения;нокольскоро 
 начинало смеркаться, я совершенно не знал куда деваться. Малоечислокниг, 
 найденных мною под шкафами и в кладовой, были вытвержены мною наизусть.Все 
 сказки,которыетолькомоглазапомнитьключницаКириловна,были мне 
 пересказаны;песнибабнаводилинаменятоску.Принялсяябыло за 
 неподслащенную наливку, но отнееболелауменяголова;дапризнаюсь, 
 побоялся я сделаться пьяницею с горя, то есть самым горькимпьяницею,чему 
 примеров множество видел я в нашем уезде.Близкихсоседейоколоменяне 
 было, кроме двух или трех горьких, коих беседасостоялабольшеючастиюв 
 икоте и воздыханиях. Уединение было сноснее. 
В четырех верстах от меня находилосьбогатоепоместье,принадлежащее 
 графине Б ***; но в нем жилтолькоуправитель,аграфиняпосетиласвое 
 поместье только однажды, в первый год своего замужества, и то прожила там не 
 более месяца. Однако ж во вторую весну моего затворничестваразнессяслух, 
 что графиня с мужем приедет на летовсвоюдеревню.Всамомделе,они 
 прибыли в начале июня месяца. 
Приезд богатого соседаестьважнаяэпохадлядеревенскихжителей. 
 Помещики и их дворовые люди толкуют о томмесяцадвапреждеигодатри 
 спустя. Что касается до меня, то, признаюсь, известие о прибытиимолодойи 
 прекрасной соседки сильно на меняподействовало;ягорелнетерпениемее 
 увидеть, и потому в первое воскресение по ее приезде отправился послеобеда 
 всело***рекомендоватьсяихсиятельствам,какближайший сосед и 
 всепокорнейший слуга. 
Лакей ввел меня в графский кабинет,асампошелобомнедоложить. 
 Обширный кабинет был убран со всевозможною роскошью; около стен стояли шкафы 
 с книгами, и над каждым бронзовый бюст; над мраморным каминомбылоширокое 
 зеркало; пол обит был зеленым сукном и устлан коврами. Отвыкнув от роскоши в 
 бедном углу моем и уже давно не видав чужогобогатства,яоробелиждал 
 графа с каким-то трепетом, как проситель из провинции ждет выходаминистра. 
 Двери отворились, и вошел мужчина лет тридцати двух, прекрасный собою.Граф 
 приблизился ко мне с видом открытым и дружелюбным; я старалсяободритьсяи 
 начал было себя рекомендовать, но он предупредилменя.Мысели.Разговор 
 его, свободный и любезный, вскоре рассеял мою одичалую застенчивость; яуже 
 начинал входить в обыкновенное мое положение, каквдругвошлаграфиня,и 
 смущение овладело мною пуще прежнего. В самом деле, она была красавица. Граф 
 представил меня; я хотел казаться развязным, но чем больше старался взять на 
 себя вид непринужденности, тем более чувствовалсебянеловким.Они,чтоб 
 дать мне время оправиться и привыкнуть к новому знакомству,сталиговорить 
 между собою, обходясь со мною как с добрым соседом ибезцеремонии.Между 
 тем я стал ходить взад и вперед, осматривая книги и картины. В картинах я не 
 знаток, но одна привлекла моевнимание.Онаизображалакакой-товидиз 
 Швейцарии; но поразила меня в нейнеживопись,ато,чтокартинабыла 
 прострелена двумя пулями, всаженными одна на другую. 
- Вот хороший выстрел, - сказал я, обращаясь к графу. 
- Да, -отвечалон,-выстрелоченьзамечательный.Ахорошовы 
 стреляете? - продолжал он. 
- Изрядно, - отвечал я, обрадовавшись, чторазговоркоснулсянаконец 
 предмета, мнеблизкого.-Втридцатишагахпромахувкартунедам, 
 разумеется из знакомых пистолетов. 
- Право? - сказала графиня, с видом большой внимательности, - а ты, мой 
 друг, попадешь ли в карту на тридцати шагах? 
- Когда-нибудь, - отвечал граф, - мы попробуем. В свое время ястрелял 
 не худо; но вот уже четыре года, как я не брал в руки пистолета. 
- О, -заметиля,-втакомслучаебьюсьобзаклад,чтоваше 
 сиятельство не попадетевкартуивдвадцатишагах:пистолеттребует 
 ежедневного упражнения. Это я знаю на опыте. У нас в полку я считалсяодним 
 из лучших стрелков. Однажды случилось мне целый месяцнебратьпистолета: 
 мои были в починке; что же бы вы думали, ваше сиятельство? В первый раз, как 
 стал потом стрелять, я дал сряду четыре промаха по бутылке вдвадцатипяти 
 шагах. У нас был ротмистр, остряк, забавник; он тут случился исказалмне: 
 знать у тебя, брат, рука не подымается на бутылку. Нет, ваше сиятельство, не 
 должно пренебрегать этимупражнением,нетоотвыкнешькакраз.Лучший 
 стрелок, которого удалось мне встречать, стрелялкаждыйдень,покрайней 
 мере три раза перед обедом. Это у него было заведено, как рюмка водки. 
Граф и графиня рады были, что я разговорился. 
- А каково стрелял он? - спросил меня граф. 
- Да вот как, ваше сиятельство: бывало, увидит он, села на стенумуха: 
 вы смеетесь,графиня?Ей-богу,правда.Бывало,увидитмухуикричит: 
 "Кузька, пистолет!" Кузька и несетемузаряженныйпистолет.Онхлоп,и 
 вдавит муху в стену! 
- Это удивительно! - сказал граф, - а как его звали? 
- Сильвио, ваше сиятельство. 
- Сильвио! - вскричалграф,вскочивсосвоегоместа;-вызнали 
 Сильвио? 
- Как не знать, ваше сиятельство; мы были с ним приятели;онвнашем 
 полку принят был, как свой брат товарищ; да вот уж лет пять, как обнемне 
 имею никакого известия. Так и ваше сиятельство, стало быть, знали его? 
- Знал, очень знал. Не рассказывал ли он вам... но нет;недумаю;не 
 рассказывал ли он вам одного очень странного происшествия? 
- Не пощечина ли, ваше сиятельство, полученная им на бале откакого-то 
 повесы? 
- А сказывал он вам имя этого повесы? 
- Нет,вашесиятельство,несказывал...Ах!вашесиятельство,- 
 продолжал я, догадываясь об истине, - извините... янезнал...ужневы 
 ли?.. 
- Ясам,-отвечалграфсвидомчрезвычайнорасстроенным,-а 
 простреленная картина есть памятник последней нашей встречи... 
- Ах, милый мой, - сказала графиня, - радибоганерассказывай;мне 
 страшно будет слушать. 
- Нет, - возразил граф, - я все расскажу; он знает, какяобиделего 
 друга: пусть же узнает, как Сильвио мне отомстил. 
Граф подвинул мне кресла, и я с живейшим любопытством услышал следующий 
 рассказ. 
"Пять лет тому назад яженился.-Первыймесяц,thehoney-moon2), 
 провел я здесь, в этой деревне. Этому дому обязан я лучшими минутами жизни и 
 одним из самых тяжелых воспоминаний. 
Однаждывечеромездилимывместеверхом;лошадьужены что-то 
 заупрямилась; она испугалась, отдала мне поводья ипошлапешкомдомой;я 
 поехал вперед. На дворе увидел я дорожную телегу; мне сказали, что у меняв 
 кабинете сидит человек, не хотевшийобъявитьсвоегоимени,носказавший 
 просто, что ему до меня есть дело. Я вошел в эту комнату и увидел втемноте 
 человека, запыленного и обросшегобородой;онстоялздесьукамина.Я 
 подошел к нему, стараясь припомнить его черты. "Ты не узнал меня,граф?"- 
 сказал он дрожащимголосом."Сильвио!"-закричаля,и,признаюсь,я 
 почувствовал, как волоса стали вдруг на мне дыбом. "Так точно,-продолжал 
 он, - выстрел за мною; я приехалразрядитьмойпистолет;готовлиты?" 
 Пистолет у него торчал из бокового кармана. Яотмерилдвенадцатьшагови 
 стал там в углу, прося его выстрелить скорее, пока женаневоротилась.Он 
 медлил - он спросил огня. Подали свечи.Язапердвери,невелелникому 
 входить и снова просил его выстрелить. Он вынул пистолет иприцелился...Я 
 считал секунды... я думал о ней... Ужасная прошламинута!Сильвиоопустил 
 руку."Жалею,-сказалон,-чтопистолетзаряжен не черешневыми 
 косточками... пуля тяжела. Мне все кажется, что у нас не дуэль, аубийство: 
 я не привыкцелитьвбезоружного.Начнемсызнова;кинемжребий,кому 
 стрелять первому". Голова моя шлакругом...Кажется,янесоглашался... 
 Наконец мы зарядили еще пистолет; свернулидвабилета;онположилихв 
 фуражку, некогда мною простреленную; я вынул опять первый нумер. "Ты,граф, 
 дьявольски счастлив", - сказал он с усмешкою, которой никогда не забуду.Не 
 понимаю, что со мною было и каким образом мог он меня к тому принудить... но 
 - я выстрелил, ипопалвотвэтукартину.(Графуказывалпальцемна 
 простреленную картину; лицо егогорелокакогонь;графинябылабледнее 
 своего платка: я не мог воздержаться от восклицания.) 
- Я выстрелил, - продолжал граф, - и, славабогу,далпромах;тогда 
 Сильвио... (в этуминутуонбыл,право,ужасен)Сильвиосталвменя 
 прицеливаться. Вдруг двери отворились, Маша вбегает и с визгом кидаетсямне 
 на шею. Ее присутствие возвратило мне всю бодрость. "Милая, - сказал я ей, - 
 разве ты не видишь, что мы шутим? Как же ты перепугалась! поди, выпей стакан 
 воды и приди к нам; я представлю тебе старинного друга и товарища". Маше все 
 еще не верилось. "Скажите, правду ли муж говорит? - сказала она, обращаясь к 
 грозному Сильвио, - правда ли, что выобашутите?"-"Онвсегдашутит, 
 графиня, - отвечал ей Сильвио, - однажды далонмнешутяпощечину,шутя 
 прострелил мне вот эту фуражку, шутя дал сейчас по мне промах; теперь имне 
 пришла охота пошутить..." С этим словом он хотел в меняприцелиться...при 
 ней! Маша бросилась к его ногам. "Встань,Маша,стыдно!-закричаляв 
 бешенстве; - а вы, сударь, перестанете ли издеватьсянадбеднойженщиной? 
 Будете ли вы стрелять или нет?" - "Не буду, - отвечал Сильвио, - ядоволен: 
 я видел твое смятение, твою робость; я заставил тебя выстрелитьпомне,с 
 меня довольно. Будешь меня помнить. Предаю тебя твоей совести". Тут онбыло 
 вышел, но остановился в дверях, оглянулсянапростреленнуюмноюкартину, 
 выстрелил в нее, почти не целясь, и скрылся. Жена лежала в обмороке; люди не 
 смели его остановить и с ужасомнанегоглядели;онвышелнакрыльцо, 
 кликнул ямщика и уехал, прежде чем успел я опомниться". 
Граф замолчал. Таким образом узнал я конец повести, коей начало некогда 
 так поразило меня. Сгероемонойужеяневстречался.Сказывают,что 
 Сильвио,вовремявозмущенияАлександраИпсиланти,предводительствовал 
 отрядом этеристов и был убит в сражении под Скулянами.