К Жуковскому

 Благослови, поэт!... В тиши Парнасской сени
 Я с трепетом склонил пред музами колени: 
 Опасною тропой с надеждой полетел, 
 Мне жребий вынул Феб, и лира мой удел. 
 Страшусь, неопытный, бесславного паденья,
 Но пылкого смирить не в силах я влеченья,
 Не грозный приговор на гибель внемлю я: 
 Сокрытого в веках священный судия,* 
 Страж верный прошлых лет, наперсник Муз любимый
 И бледной зависти предмет неколебимый 
 Приветливым меня вниманьем ободрил; 
 И Дмитрев слабый дар с улыбкой похвалил; 
 И славный старец наш, царей певец избранный,**
 Крылатым Гением и Грацией венчанный, 
 В слезах обнял меня дрожащею рукой 
 И счастье мне предрек, незнаемое мной. 
 И ты, природою на песни обреченный! 
 Не ты ль мне руку дал в завет любви священный? 
 Могу ль забыть я час, когда перед тобой 
 Безмолвный я стоял, и молнийной струей -
 Душа к возвышенной душе твоей летела 
 И, тайно съединясь, в восторгах пламенела, -
 Нет, нет! решился я - без страха в трудный путь 
 Отважной верою исполнилася грудь. 
 Творцы бессмертные, питомцы вдохновенья!... 
 Вы цель мне кажете в туманах отдаленья, 
 Лечу к безвестному отважною мечтой, 
 И, мнится, Гений ваш промчался надо мной! 

Но что? Под грозною Парнасскою скалою 
 Какое зрелище открылось предо мною? 
 В ужасной темноте пещерной глубины 
 Вражды и Зависти угрюмые сыны,
 Возвышенных творцов Зоилы записные 
 Сидят - Бессмыслицы дружины боевые. 
 Далеко диких лир несется резкой вой, 
 Варяжские стихи визжит Варягов строй. 
 Смех общий им ответ; над мрачными толпами
 Во мгле два призрака склонилися главами. 
 Один на груды сел и прозы и стихов -
 Тяжелые плоды полунощных трудов, 
 Усопших од, поэм забвенные могилы! 
 С улыбкой внемлет вой стопосложитель хилый: 
 Пред ним растерзанный стенает Тилимах; 
 Железное перо скрыпит в его перстах 
 И тянет за собой Гекзаметры сухие, 
 Спондеи жесткие и Дактилы тугие. 
 Ретивой Музою прославленный певец, 
 Гордись - ты Мевия надутый образец! 
 Но кто другой, в дыму безумного куренья, 
 Стоит среди толпы друзей непросвещенья? 
 Торжественной хвалы к нему несется шум: 
 А он - он рифмою попрал и Вкус и Ум; 
 Ты ль это, слабое дитя чужих уроков, 
 Завистливый гордец, холодный Сумароков,
 Без силы, без огня, с посредственным умом, 
 Предрассуждениям обязанный венцом 
 И с Пинда сброшенный и проклятый Расином? 
 Ему ли, карлику, тягаться с исполином? 
 Ему ль оспоривать тот лавровый венец, 
 В котором возблистал бессмертный наш певец,
 Веселье россиян, полунощное диво?..*** 
 Нет! в тихой Лете он потонет молчаливо, 
 Уж на челе его забвения печать, 
 Предбудущим векам что мог он передать? 
 Страшилась Грация цинической свирели, 
 И персты грубые на лире костенели. 
 Пусть будет Мевием в речах превознесен -
 Явится Депрео, исчезнет Шапелен. 

И что ж? всегда смешным останется смешное;
 Невежду пестует Невежество слепое. 
 Оно сокрыло их во мрачный свой приют; 
 Там прозу и стихи отважно все куют, 
 Там все враги Наук, все глухи - лишь не немы,
 Те слогом Никона печатают поэмы, 
 Одни славянских од громады громоздят, 
 Другие в бешеных Трагедиях хрипят, 
 Тот, верный своему мятежному союзу, 
 На сцену возведя зевающую Музу, 
 Бессмертных Гениев сорвать с Парнасса мнит. 
 Рука содрогнулась, удар его скользит, 
 Вотще бросается с завистливым кинжалом, 
 Куплетом ранен он, низвержен в прах Журналом, -
 При свистах Критики к собратьям он бежит.... 
 И маковый венец Феспису ими свит. 
 Все, руку положив на том "Тилимахиды", 
 Клянутся отомстить сотрудников обиды, 
 Волнуясь восстают неистовой толпой. 
 Беда, кто в свет рожден с чувствительной душой! 
 Кто тайно мог пленить красавиц нежной лирой, 
 Кто смело просвистал шутливою сатирой, 
 Кто выражается правдивым языком, 
 И русской Глупости не хочет бить челом!. 
 Он враг Отечества, он сеятель разврата! 
 И речи сыплются дождем на сопостата. 

И вы восстаньте же, Парнасские жрецы 
 Природой и трудом воспитанны певцы 
 В счастливой ереси и Вкуса и Ученья, 
 Разите дерзостных друзей Непросвещенья. 
 Отмститель Гения, друг истинны, поэт! 
 Лиющая с небес и жизнь и вечный свет, 
 Стрелою гибели десница Аполлона 
 Сражает наконец ужасного Пифона. 
 Смотрите: поражен враждебными стрелами, 
 С потухшим факелом, с недвижными крылами 
 К вам Озерова дух взывает: други! месть!.. 
 Вам оскорбленный вкус, вам Знанья дали весть -
 Летите на врагов: и Феб и Музы с вами! 
 Разите варваров кровавыми стихами; 
 Невежество, смирясь, потупит хладный взор, 
 Спесивых риторов безграмотный собор... 

Но вижу: возвещать нам истины опасно, 
 Уж Мевий на меня нахмурился ужасно, 
 И смертный приговор талантам возгремел. 
 Гонения терпеть ужель и мой удел? 
 Что нужды? смело в даль, дорогою прямою, 
 Ученью руку дав, поддержанный тобою, 
 Их злобы не страшусь; мне твердый Карамзин, 
 Мне ты пример. Что крик безумных сих дружин? 
 Пускай беседуют отверженные Феба; 
 Им прозы, ни стихов не послан дар от неба. 
 Их слава - им же стыд; творенья - смех уму; 
 И в тьме возникшие низвергнутся во тьму. 


 * Карамзин. 
 ** Державин.
 *** Ломоносов. 
 1816