Послание цензору

 Угрюмый сторож Муз, гонитель давний мой, 
 Сегодня рассуждать задумал я с тобой. 
 Не бойся: не хочу, прельщенный мыслью ложной, 
 Цензуру поносить хулой неосторожной; 
 Что нужно Лондону, то рано для Москвы. 
 У нас писатели, я знаю, каковы: 
 Их мыслей не теснит цензурная расправа, 
 И чистая душа перед тобою права.

Во-первых, искренно я признаюсь тебе, 
 Не редко о твоей жалею я судьбе: 
 Людской бессмыслицы присяжный толкователь, 
 Хвостова, Буниной единственный читатель, 
 Ты вечно разбирать обязан за грехи 
 То прозу глупую, то глупые стихи. 
 Российских авторов нелегкое встревожит: 
 Кто английской роман с французского преложит, 
 Тот оду сочинит, потея да кряхтя, 
 Другой трагедию напишет нам шутя -
 До них нам дела нет: а ты читай, бесися, 
 Зевай, сто раз засни - а после подпишися. 

Так, цензор мученик: порой захочет он 
 Ум чтеньем освежить; Руссо, Вольтер, Бюфон, 
 Державин, Карамзин манят его желанье, 
 А должен посвятить бесплодное вниманье 
 На бредни новые какого-то враля, 
 Которому досуг петь рощи да поля, 
 Да связь утратя в них, ищи ее с начала, 
 Или вымарывай из тощего журнала 
 Насмешки грубые и площадную брань, 
 Учтивых остряков затейливую дань.

Но цензор гражданин, и сан его священный: 
 Он должен ум иметь прямой и просвещенный; 
 Он сердцем почитать привык алтарь и трон; 
 Но мнений не теснит и разум терпит он. 
 Блюститель тишины, приличия и нравов, 
 Не преступает сам начертанных уставов, 
 Закону преданный, отечество любя, 
 Принять ответственность умеет на себя: 
 Полезной Истине пути не заграждает, 
 Живой поэзии резвиться не мешает. 
 Он друг писателю, пред знатью не труслив, 
 Благоразумен, тверд, свободен, справедлив.

А ты, глупец и трус, что делаешь ты с нами? 
 Где должно б умствовать, ты хлопаешь глазами; 
 Не понимая нас, мараешь и дерешь; 
 Ты черным белое по прихоти зовешь; 
 Сатиру пасквилем, поэзию развратом, 
 Глас правды мятежом, Куницына Маратом. 
 Решил, а там поди, хоть на тебя проси. 
 Скажи: не стыдно ли, что на святой Руси, 
 Благодаря тебя, не видим книг доселе? 
 И если говорить задумают о деле, 
 То, славу русскую и здравый ум любя, 
 Сам государь велит печатать без тебя. 
 Остались нам стихи: поэмы, триолеты, 
 Баллады, басенки, элегии, куплеты, 
 Досугов и любви невинные мечты, 
 Воображения минутные цветы. 
 О варвар! кто из нас, владельцев русской лиры, 
 Не проклинал твоей губительной секиры? 
 Докучным евнухом ты бродишь между Муз; 
 Ни чувства пылкие, ни блеск ума, ни вкус, 
 Ни слог певца Пиров, столь чистый, благородный -
 Ничто не трогает души твоей холодной. 
 На всё кидаешь ты косой, неверный взгляд. 
 Подозревая всё, во всем ты видишь яд. 
 Оставь, пожалуй, труд, ни мало не похвальный: 
 Парнасс не монастырь и не гарем печальный. 
 И право никогда искусный коновал 
 Излишней пылкости Пегаса не лишал. 
 Чего боишься ты? поверь мне, чьи забавы -
 Осмеивать Закон, правительство иль нравы, 
 Тот не подвергнется взысканью твоему; 
 Тот не знаком тебе, мы знаем почему -
 И рукопись его, не погибая в Лете, 
 Без подписи твоей разгуливает в свете. 
 Барков шутливых од тебе не посылал, 
 Радищев, рабства враг, цензуры избежал, 
 И Пушкина стихи в печати не бывали; 
 Что нужды? их и так иные прочитали. 
 Но ты свое несешь, и в наш премудрый век 
 Едва ли Шаликов не вредный человек. 
 За чем себя и нас терзаешь без причины? 
 Скажи, читал ли ты Наказ Екатерины? 
 Прочти, пойми его; увидишь ясно в нем 
 Свой долг, свои права, пойдешь иным путем. 
 В глазах монархини сатирик превосходный 
 Невежество казнил в комедии народной, 
 Хоть в узкой голове придворного глупца 
 Кутейкин и Христос два равные лица. 
 Державин, бич вельмож, при звуке грозной лиры 
 Их горделивые разоблачал кумиры; 
 Хемницер Истину с улыбкой говорил, 
 Наперсник Душеньки двусмысленно шутил, 
 Киприду иногда являл без покрывала -
 И никому из них цензура не мешала. 
 Ты что-то хмуришься; признайся, в наши дни 
 С тобой не так легко б разделались они? 
 Кто ж в этом виноват? перед тобой зерцало: 
 Дней Александровых прекрасное начало. 
 Проведай, что в те дни произвела печать. 
 На поприще ума нельзя нам отступать. 
 Старинной глупости мы праведно стыдимся, 
 Ужели к тем годам мы снова обратимся, 
 Когда никто не смел Отечество назвать, 
 И в рабстве ползали и люди, и печать? 
 Нет, нет! оно прошло, губительное время, 
 Когда Невежества несла Россия бремя. 
 Где славный Карамзин снискал себе венец, 
 Там цензором уже не может быть глупец... 
 Исправься ж: будь умней и примирися с нами.

"Всё правда, - скажешь ты, - не стану спорить с вами: 
 Но можно ль цензору по совести судить? 
 Я должен то того, то этого щадить. 
 Конечно, вам смешно - а я нередко плачу, 
 Читаю да крещусь, мараю на удачу -
 На всё есть мода, вкус; бывало, на пример, 
 У нас в большой чести Бентам, Руссо, Вольтер, 
 А нынче и Милот попался в наши сети. 
 Я бедный человек; к тому ж жена и дети..."

Жена и дети, друг, поверь - большое зло: 
 От них всё скверное у нас произошло. 
 Но делать нечего: так если невозможно 
 Тебе скорей домой убраться осторожно, 
 И службою своей ты нужен для царя, 
 Хоть умного себе возьми секретаря.



 1822