Тень Фон-Визина

 В раю, за грустным Ахероном,
 Зевая в рощице густой, 
 Творец, любимый Алоллоном, 
 Увидеть вздумал мир земной. 
 То был писатель знаменитый, 
 Известный русской весельчак, 
 Насмешник, лаврами повитый, 
 Денис, невежде бич и страх. 
 "Позволь на время удалиться, -
 Владыке ада молвил он, -
 Постыл мне мрачный Флегетон,
 И к людям хочется явиться". 
 "Ступай!" в ответ ему Плутон; 
 И видит он перед собою: 
 В ладье с мелькающей толпою
 Гребет наморщенный Харон 
 Челнок ко брегу; с подорожной 
 Герой поплыл в ладье порожной
 И вот - выходит к нам на свет. 
 Добро пожаловать, поэт! 

Мертвец в России очутился, 
 Он ищет новости какой, 
 Но свет ни в чем не пременился. 
 Всё идет той же чередой; 
 Всё так же люди лицемерят, 
 Всё те же песенки поют, 
 Клеветникам как прежде верят,
 Как прежде все дела текут; 
 В окошки миллионы скачут,
 Казну все крадут у царя. 
 Иным житье, другие плачут,
 И мучат смертных лекаря, 
 Спокойно спят архиереи, 
 Вельможи, знатные злодеи, 
 Смеясь в бокалы льют вино, 
 Невинных жалобе не внемлют, 
 Играют ночь, в сенате дремлют, 
 Склонясь на красное сукно; 
 Всё столько ж трусов и нахалов, 
 Рублевых столько же Киприд, 
 И столько ж глупых генералов, 
 И столько ж старых волокит. 

Вздохнул Денис: "О боже, боже!
 Опять я вижу то ж да то же. 
 Передних грозный Демосфен, 
 Ты прав, оратор мой Петрушка: 
 Весь свет бездельная игрушка, 
 И нет в игрушке перемен. 
 Но где же братии-поэты. 
 Мои парнасские клевреты, 
 Питомцы Граций молодых? -
 Желал бы очень видеть их". 
 Небес оставя светлы сени, 
 С крылатой шапкой на бекрене, 
 Богов посланник молодой 
 Слетает вдруг к нему стрелой. 
 "Пойдем, - сказал Эрмий поэту, -
 Я здесь твоим проводником, 
 Сам Феб меня просил о том; 
 С тобой успеем до рассвету 
 Певцов российских посетить, 
 Иных - лозами наградить. 
 Других - венком увить свирели". 
 Сказал, взвились и полетели. 

Уже сокрылся ясный день, 
 Уже густела мрачна тень, 
 Уж вечер к ночи уклонялся, 
 Мелькал в окошки лунный свет,
 И всяк, кто только не поэт, 
 Морфею сладко предавался. 
 Эрмий с веселым мертвецом 
 Влетели на чердак высокой; 
 Там Кропов в тишине глубокой 
 С бумагой, склянкой и пером 
 Сидел в раздумьи за столом 
 На стуле ветхом и треногом 
 И площадным, раздутым слогом
 На наши смертные грехи 
 Ковал и прозу и стихи. -
 "Кто он?" - "Издатель "Демокрита"! 
 Издатель право пресмешной, 
 Не жаждет лавров он пиита, 
 Лишь был бы только пьян порой. 
 Стихи читать его хоть тяжко, 
 А проза, ох! горька для всех; 
 Но что ж? смеяться над бедняжкой, 
 Ей богу. братец, страшный грех; 
 Не лучше ли чердак оставить, 
 И далее полет направить 
 К певцам российским записным?" -
 "Быть так, Меркурий, полетим". 
 И оба путника пустились 
 И в две минуты опустились 
 Хвостову прямо в кабинет. 
 Он не спал; добрый наш поэт 
 Унизывал на случай оду, 
 Как божий мученик кряхтел, 
 Чертил, вычеркивал, потел, 
 Чтоб стать посмешищем народу.
 Сидит; перо в его зубах, 
 На ленте Анненской табак, 
 Повсюду разлиты чернилы, 
 Сопит себе Хвостов унылый. 
 "Ба! в полночь кто катит ко мне? 
 Не брежу, полно ль, я во сне! 
 Что сталось с бедной головою! 
 Фон-Визин! ты ль передо мною? 
 Помилуй! ты... конечно он!" 
 - "Я, точно я, меня Плутон 
 Из мрачного теней жилища 
 С почетным членом адских сил 
 Сюда на время отпустил. 
 Хвостов! старинный мой дружище! 
 Скажи, как время ты ведешь? 
 Здорово ль, весело ль живешь?" 
 - "Увы! несчастному поэту, -
 Нахмурясь отвечал Хвостов, -
 Давно ни в чем удачи нету. 
 Скажу тебе без дальних слов: 
 По мне с парнасского задору
 Хоть удавись - так в ту же пору. 
 Что я хорош, в том клясться рад, 
 Пишу, пою на всякой лад, 
 Хвалили гений мой в газетах, 
 В "Аспазии" боготворят. 
 А всё последний я в поэтах, 
 Меня бранит и стар и млад, 
 Читать стихов моих не хочут, 
 Куда ни сунусь, всюду свист -
 Мне враг последний журналист, 
 Мальчишки надо мной хохочут. 
 Анастасевич лишь один, 
 Мой верный крестник, чтец и сын,
 Своею прозой уверяет, 
 Что истукан мой увенчает 
 Потомство лавровым венцом. 
 Никто не думает о том. 
 Но я - поставлю на своем. 
 Пускай мой перукмахер снова
 Завьет у бедного Хвостова 
 Его поэмой заказной 
 Волос остаток уж седой, 
 Геройской воружась отвагой, 
 И жизнь я кончу над бумагой
 И буду в аде век писать 
 И притчи дьяволам читать". 
 Денис на то пожал плечами; 
 Курьер богов захохотал 
 И, над свечей взмахнув крылами, 
 Во тьме с Фон-Визиным пропал. 
 Хвостов не слишком изумился, 
 Спокойно свечку засветил -
 Вздохнул, зевнул, перекрестился, 
 Свой труд доканчивать пустился, 
 По утру оду смастерил, 
 И ею город усыпил. 

Меж тем поклон отдав Хвостову, 
 Творец, списавший Простакову, 
 Три ночи в мрачных чердаках 
 В больших и малых городах 
 Пугал российских стиходеев. 
 В своем боскете князь Шальной, 
 Краса писателей-Морфеев, 
 Сидел за книжкой записной, 
 Рисуя в ней цветки, кусточки, 
 И, движа вздохами листочки, 
 Мочил их нежною слезой; 
 Когда же призрак столь чудесный 
 Очам влюбленного предстал, 
 За платье ухватясь любезной, 
 О страх! он в обморок упал. 
 И ты Славяно-Росс надутый, 
 О Безглагольник пресловутый, 
 И ты едва не побледнел, 
 Как будто от Шишкова взгляда; 
 Из рук упала Петриада, 
 И дикой взор оцепенел. 
 И ты, попами воскормленный, 
 Дьячком псалтире обученный, 
 Ужасный критикам старик! 
 Ты видел тени грозный лик, 
 Твоя невинная другиня, 
 Уже поблекший цвет певиц, 
 Вралих Петрополя богиня, 
 Пред ним со страхом пала ниц. 
 И ежемесячный вздыхатель, 
 Что в свет бесстыдно издает 
 Кокетки старой кабинет, 
 Безграмотный школяр-писатель, 
 Был строгой тенью посещен; 
 Не спас ребенка Купидон: 
 Блюститель чести муз усердный 
 Его журил немилосердно 
 И уши выдрал бедняка; 
 Страшна Фон-Визина рука! 

"Довольно! нет во мне охоты, -
 Сказал он, - у худых писцов 
 Лишь время тратить; от зевоты 
 Я снова умереть готов; 
 Но где певец Екатерины?" 
 - "На берегах поет Невы". -
 "Итак стигийския долины 
 Еще не видел он?" - "Увы!" -
 "Увы? скажи, что значит это?" 
 - "Денис! полнощный лавр отцвел, 
 Прошла весна, прошло и лето, 
 Огонь поэта охладел; 
 Ты всё увидишь сам собою; 
 Слетим к певцу под сединою 
 На час послушать старика". 
 Они летят, и в три мига 
 Среди разубранной светлицы 
 Увидели певца Фелицы. 
 Почтенный старец их узнал. 
 Фон-Визин тотчас рассказал 
 Свои в том мире похожденья. 
 "Так ты здесь в виде привиденья?... -
 Сказал Державин, - очень рад; 
 Прими мои благословенья... 
 Брысь, кошка!.. сядь, усопший брат; 
 Какая тихая погода!... 
 Но кстати вот на славу ода, -
 Послушай, братец" - и старик, 
 Покашляв, почесав парик, 
 Пустился петь свое творенье, 
 Статей библейских преложенье; 
 То был из гимнов гимн прямой. 
 Чета бесплотных в удивленьи 
 Внимала молча песнопенье, 
 Поникнув долу головой: 

"Открылась тайн священных „дверь!
 Из бездн исходит Луцифер, 
 Смиренный, но челоперунный. 
 Наполеон! Наполеон! 
 Париж, и новый Вавилон, 
 И кроткий агнец белорунный, 
 Превосходясь, как дивий Гог, 
 Упал как дух Сатанаила, 
 Исчезла демонская сила!... 
 Благословен господь наш бог!"..... 

"Ого! - насмешник мой воскликнул, -
 Что лучше эдаких стихов? 
 В них смысла сам бы не проникнул 
 Покойный господин Бобров; 
 Что сделалось с тобой, Державин? 
 И ты судьбой Невтону равен, 
 Ты бог - ты червь, ты свет - ты ночь...
 Пойдем, Меркурий, сердцу больно; 
 Пойдем - бешуся я невольно". 
 И мигом отлетел он прочь. 

"Какое чудное явленье!" 
 Фон-Визин спутнику сказал. 
 - "Оставь пустое удивленье, -
 Эрмий с усмешкой отвечал. -
 На Пинде славный Ломоносов 
 С досадой некогда узрел, 
 Что звучной лирой в сонме россов 
 Татарин бритый возгремел, 
 И гневом Пиндар Холмогора, 
 И тайной завистью горел. 
 Но Феб услышал глас укора, 
 Его спокоить захотел, 
 И спотыкнулся мой Державин 
 Апокалипсис преложить -
 Денис! он вечно будет славен, 
 Но, ах, почто так долго жить?" 

"Пора домой, - вещал Эрмию 
 Ужасный рифмачам мертвец, -
 Оставим наскоро Россию: 
 Бродить устал я наконец". 
 Но вдруг близь мельницы стучащей, 
 Средь рощи сумрачной, густой, 
 На берегу реки шумящей 
 Шалаш является простой: 
 К калитке узкая дорога; 
 В окно склонился древний клен, 
 И Фальконетов Купидон 
 Грозит с усмешкой у порога. 
 "Конечно, здесь живет певец, - 
 Сказал обрадуясь мертвец, - 
 Взойдем!" Взошли и что ж узрели? 
 В приятной неге, на постеле 
 Певец Пенатов молодой 
 С венчанной розами главой, 
 Едва прикрытый одеялом 
 С прелестной Лилою дремал 
 И подрумяненный фиалом 
 В забвеньи сладостном шептал. -
 Фон-Визин смотрит изумленный. 
 "Знакомый вид; но кто же он? 
 Уж не Парни ли несравненный, 
 Иль Клейст? иль сам Анакреон?" 
 "Он стоит их, - сказал Меркурий, - 
 Эрата, Грации, Амуры 
 Венчали миртами его, 
 И Феб цевницею златою 
 Почтил любимца своего; 
 Но лени связанный уздою, 
 Он только пьет, смеется, спит 
 И с Лилой нежится младою, 
 Забыв совсем, что он пиит". - 
 "Так я же разбужу повесу," 
 Сказал Фон-Визин рассердясь 
 И в миг отдернул занавесу. 
 Певец, услыша вещий глас, 
 С досадой весь в пуху проснулся,
 Лениво руки протянул, 
 На свет насилу проглянул, 
 Потом в сторонку обернулся 
 И снова крепким сном заснул. 
 Что делать нашему герою? 
 Повеся нос, итти к покою 
 И только про себя ворчать. 
 Я слышал, будто бы с досады 
 Бранил он русских без пощады
 И вот изволил что сказать: 
 "Когда Хвостов трудиться станет,
 А Батюшков спокойно спать, 
 Наш гений долго не восстанет, 
 И дело не пойдет на лад". 


 1815